Некоторые наши черты, например линии челюсти, не совсем совпадают. У него она широкая, а у меня тонкая и заострённая. Мама говорит, что моё лицо в форме сердца, потому что она так сильно меня любит. Раньше я дразнила Никса тем, что это, должно быть, значит, что мама любит меня больше, чем его. Но став подростком, я поняла, что различия в форме наших лиц и цвете глаз означают нечто куда более зловещее.

Мои глаза поразительно синие. А у Никса — тёмно-карие с золотом. В нашем случае они говорят о различиях в нашем происхождении, и моё было куда более незаконным, чем его — в основном из-за того торговца, который воспользовался нашей матерью около восемнадцати лет назад. Человека, которого моя мать с тех пор ни разу не видела.

Он соблазнил её перспективой лучшего будущего, возможностью побега. Однако с возрастом и течением времени она вскоре поняла, что никто за ней не придёт. И единственный способ для мамы, Никса и меня когда-либо обрести свободу — это уйти в корни земли, задолго после того, как наши тела будут преданы земле.

Мама любит называть мои глаза своим затишьем перед штормом. Она говорит, что я готовлюсь к чему-то великому. Мои вспышки гнева, когда я была маленьким ребёнком, часто намекали на тот темперамент, который мне удалось взять под контроль с возрастом. Тем не менее это не останавливало постоянное, безудержное жжение соленса в моих венах. Его трепет пульсирует в моём сердце, часто подталкивая меня к действиям ещё до того, как я успеваю подумать.

Я бесконечно люблю их обоих за то, что они закрывают глаза на мой единственный настоящий недостаток, на ложь, которую человек, зачавший меня, привил нашей семье: на надежду.

Надежду, которая заставляла меня верить, что за каждым углом всегда есть что-то лучшее. Проблема в том, что на наших полях не так уж много углов.

И теперь эта надежда скисла.

— Этого не случится, Шторм. Если я ещё раз услышу, как ты говоришь об этом, я запрещу тебе ходить на фабрику.

Ложь. Ничего он не запретит.

— Конечно. А земля не коричневая, и небо не серое от тумана.

С его губ срывается тихий смешок. Я падаю рядом с ним, смеясь.

— Почему мы не можем попытаться, Никс?

— Потому что здесь я могу уберечь тебя. Я знаю правила. А там, — он указывает на стены нашей палатки. — Там, с торговцами, я не могу быть уверен в их мотивах. Ты слышала эти истории. Торговцы лгут. — Он презрительно фыркает на последних словах.

Помимо человека, который обманул маму, я слышала и другие истории. О том, как они забирают самых красивых детей и используют их как разменную монету. От мысли о том, что меня могут продать, всё моё тело начинает дрожать.

— Иди сюда, — Никс раскрывает объятия.

Я пододвигаюсь, чтобы лечь ему на грудь, вслушиваясь в бум, бум, бум его сердцебиения.

Раньше я точно так же ложилась на грудь нашей матери, и это почти — почти — напоминает мне о более счастливых временах с ней. Моменты, когда она обнимала меня так крепко, что одни только её объятия заменяли мне весь мир.

Время, когда мамы и Никса было достаточно.

Время, когда гнев не жил в самых недрах моей души.

Время, когда я не осознавала реальность своего существования.

— Я найду способ, — успокаивает меня Никс, похлопывая по руке.

Он говорит так каждый вечер, когда я пытаюсь завести разговор о том, чтобы сделать что-то большее. Или, по крайней мере, узнать больше. Он пытается защитить меня. Но я больше не ребёнок. Я не знаю, что Никс надеется найти. Мы оба знаем, что мама стремительно летит в один конец, на столкновение с землёй.

Нам ещё повезёт, если мы доживём до своего пятидесятилетия на полях молний. Шепотки сплетен в базарные дни гласят, что это обычное явление в фермерских колониях.

Я вижу лишь красный цвет, когда закрываю глаза, желая смерти Пустым — безмолвное признание, которое я никогда не осмелилась бы произнести вслух. Потому что если у меня когда-нибудь появится шанс. Я заставлю их заплатить.

— Я люблю тебя, — шепчет мой защитник мне в волосы, и я жду продолжения — стихотворения, которое успокаивает бушующую внутри топку и убаюкивает меня. — За пределами простых измерений времени и пространства. За пределами телесных оболочек и обмана зрения. Я люблю тебя…

ГЛАВА 2

РАЗОДРАННАЯ У ВСЕХ НА ВИДУ

Базарный день. День, который проводится раз в месяц, чтобы у нас, серондов, сохранялась иллюзия, будто мы не заперты навечно в четырёх стенах из колючей проволоки. Они одаривают нас крошечными радостями, чтобы усладить чувства, чтобы заставить нас поверить, будто того, что мы делаем, достаточно, и что мы ни в чём не будем нуждаться.

Это обман.