В конечном счёте мы для них — пустое место. Наше место в их мире — ниже грязи, оседающей в наших лёгких. Я слышала, что в Хало они относятся к животным лучше, чем к нам. Меня уже ничто не удивит. Моё сердце огрубело к их преступлениям.

Добавив каплю спирта в миску с водой, что обошлось Никсу в его месячный кредит, я опускаю руки в жидкость и молча сетую на несправедливость всего этого. Острая боль пронзает кости, когда я начинаю скрести кожу.

Они ожидают, что мы будем на них работать, кормить их и платить им!

Скребу.

И всё это время они сидят в своих башнях из слоновой кости со своим превосходным соленсом!

Скребу.

Пока мы гниём на этой земле, которая больше нам не принадлежит!

Скребу.

Всё то время, пока я смотрю, как люди, которых я люблю, медленно увядают, превращаясь в ничто!

Скребу.

— А-А-Р-Р! — я впадаю в ярость и отталкиваю воду в сторону, жидкость переливается через край миски, почти не оставив лужицы. У меня вырывается одинокая слезинка — слеза, которую я не могу себе позволить.

— Блядь. — Я поспешно вскакиваю на ноги, сердце бешено колотится, заставляя меня мерить шагами расстояние от раковины до стола.

ДЗЫНЬ. Раздаётся второй предупредительный звонок. Я вздрагиваю.

Сделав глубокий вдох через нос и такой же выдох, я снова сажусь и погружаю руки в остатки розоватого раствора, крепко зажмурившись и инстинктивно стиснув зубы. Боль служит своего рода блаженным возвращением в реальность моего тела.

ДЗЫНЬ. Звучит последний предупредительный звонок. Никсу лучше бы уже быть в палатке и наблюдать из безопасности резинового круга, надев свои шумоподавители.

Проклятье. Шумоподавители. Вытащив руки из воды, я мчусь к тумбочке и нахожу маленькие поролоновые затычки для ушей. Я вставляю их себе в уши, подхожу к маминой стороне кровати и ощупываю её уши, чтобы убедиться, что её затычки на месте. Так и есть.

Моё тело тяжело оседает рядом с ней на импровизированную постель из одеял, и в этот самый момент по палатке разносится оглушительный треск; вспышка света озаряет пространство вокруг нас, словно у нас вообще нет стен. Я закрываю глаза от ослепительной яркости, которая длится всего секунду.

Как только всё заканчивается, я вытаскиваю наши поролоновые затычки и возвращаюсь к бинтованию рук на вечер. Никс вернётся не скоро. Ему нравится быть последним, кто стоит на толстой чёрной резине, которая служит полом нашей палатки и выступает наружу ровно настолько, чтобы образовать безопасную зону обзора для каждого удара. Он смотрит. Ждёт. Надеется. Когда Никсу было пятнадцать, он обнаружил мерцающий калейдоскоп цветов за линией деревьев, отделяющей пустотные земли от Земель Фейри. Место, где живут разноцветные существа. Те самые, которых Хало брали в качестве серондов, используя их магию, и с которыми они теперь сражаются за земли.

Лицемеры. Если я когда-нибудь предстану перед кем-то из членов Совета Хало, я выскажу им всё, что о них думаю, и угощу кулаком.

Вся информация, которую мы знаем о народе фейри — это слухи и ересь. Единственный раз я видела фейри в мой первый и последний день Опустошения. Эти мероприятия были, по сути, расхваленными визитами, цель которых — выяснить, кто из нас втайне является Пустым под прикрытием. Знаю, звучит так загадочно. На самом же деле это делалось для того, чтобы узнать, не оскверняли ли надзиратели серондов. Иногда — чтобы проверить, не ускользнула ли от их внимания какая-нибудь случайная линия пустотного соленса.

Я до сих пор помню тот день так ясно, будто это было вчера. Фейри был завораживающего синего оттенка — такого цвета я никогда прежде не видела. Его волосы были чёрными, как полночь, и коротко острижены, так что пряди падали ему на лоб. Багрово-красные радужки пронзали душу каждого, кто вставал на его пути. Когда подошла моя очередь, я не могла отвести от него взгляд, будучи абсолютно очарованной. Оковы, сковывавшие его руки и ноги, ничуть не умаляли его красоты. Он был далеко за гранью того, что когда-либо могло нарисовать моё воображение. И когда мой соленс принесли к нему, он счёл меня не более чем свиньёй, в которой не нашлось и следа соленса Хало.

Это были хорошие новости, и всё же какая-то зудящая часть меня всегда хотела большего. Отогнав старые мысли, я быстро смываю грязь остатками раствора, который приготовила ранее, и наконец надеваю лоскут грязно-белой ткани, заменяющий мне ночную рубашку. Прежде чем лечь в постель, я экономно намазываю кусок твёрдого крекера протеиновой пастой и жадно проглатываю его, чтобы заглушить приступы голода, пока моё тело погружается в сон.