Этой демонстрации жестокости должно хватить, чтобы сдерживать большинство людей ещё около полугода. Наблюдая за этим всю свою жизнь, я поняла, что у подобного насилия есть срок годности. После того как каждая очередная порка становится чем-то вроде далёкого воспоминания, кто-нибудь снова попытается что-то украсть. Это неизбежно. Блага, которые мы едва можем себе позволить и которыми перед нами машут, как приманкой, вызывают слишком сильное искушение, чтобы устоять.

Ребёнок в нескольких рядах впереди начинает плакать в унисон с воплями наказываемого мальчика. Это отрезвляет. Моё сердце разрывается. Случайная слеза скатывается по щеке, но я быстро смахиваю её мягким рукавом.

Именно такими они и хотят нас видеть.

Напуганными.

Это простое действо служит постоянным напоминанием о том, что мы должны оставаться в установленных рамках. Наши границы чётко очерчены, и если мы шагнём за их пределы — мы умрём.

Мы — свиньи. Серонды, обслуживающие их дело. Низшие существа.

Ярость продолжает гноиться внутри меня, словно рана, неспособная затянуться, постоянно раздираемая заново при виде такого существования.

ГЛАВА 3

КРОШЕЧНЫЙ КУСОЧЕК РАДОСТИ

Тридцать дней спустя

Поворачиваясь на пропитанных потом простынях, я хмурюсь и приоткрываю слипшиеся веки. Сквозь нашу маленькую палатку пробивается рассеянный свет, и я тут же окидываю взглядом пространство в поисках чего-нибудь необычного.

Ничего.

Как я умудрилась проспать?

Никс всегда будит меня, когда готов начать наш ранний утренний обход. Мы вместе идём по участку, отмечая, какие из шестидесяти шести стержней нуждаются в починке. После ночных ударов молний неизбежно остаются повреждения. Обсудив наш план действий на день, я кормлю маму, пока Никс приступает к самым срочным задачам. Всё это обычно происходит, когда над горизонтом только-только показывается туманное солнце.

Место рядом со мной пустует. Мамы нет. Дерьмо.

Начинает накатывать паника. Моё сердце колотится так, словно хочет проломить грудину.

Не теряя ни секунды, я вскакиваю с кровати, но обнаруживаю, что наша палатка пуста.

Подгоняемая расшалившимися нервами, я быстро переодеваюсь из ночной рубашки в свою унылую стандартную униформу. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы расчесать спутанные чёрные волосы, и выбегаю за дверь. Вдалеке я вижу Никса, который спускается со стержня — без меня. Измученный кашель заставляет меня резко повернуть голову; я вижу маму. Она сидит на одном из наших обеденных стульев у входа с чашкой чая в руках и наблюдает за Никсом. Моё сердцебиение замедляется.

— Мам? — спрашиваю я. Я испытываю огромное облегчение от того, что она всё ещё здесь. У неё уже несколько недель не было сил даже подняться с постели.

Как долго она здесь сидит? Ей больно?

Чувство вины тяжёлой болью оседает в груди, когда её лицо поворачивается ко мне. Эти тёплые, успокаивающие карие глаза — того же оттенка, что и у Никса. Её губы растягиваются, и это не просто слабая улыбка. Это широкая улыбка из серии «в-мире-всё-хорошо». А затем она произносит два слова, которые кажутся настолько далёкими от реальности, что я не сразу понимаю их смысл.

— С днём рождения.

Моя первая мысль — до моего дня рождения ещё как минимум месяц, и я уже собираюсь сказать ей об этом. Она теряет чувство времени. Но затем я замечаю маленький свёрток, лежащий у неё на коленях.

— Мам, у меня не сегодня день рождения. — На моём лице отражается смесь беспокойства и тревоги.

Она кашляет. Кашель переходит в смешок.

— Ох, моё маленькое штормовое облачко, перестань за меня волноваться. Я ещё не выжила из ума. Мы с Никсом планировали это с прошлого Базарного дня.

И словно этого потрясения было мало, внезапно две широкие руки обвиваются вокруг моей талии, отрывая меня от земли. Меня накрывает ни с чем не сравнимый запах брата — знакомый аромат машинного масла и металла.

— Фу, Никс, ты весь потный, — жалуюсь я.

— С днём рождения, сестрёнка. — Он смеётся.

— Почему ты меня не разбудил? — Он опускает меня на землю и похлопывает по моим непослушным волосам.

— Это твой день рождения. Единственный день, когда тебе разрешено поспать подольше. Верно, мам?

Она соглашается, медленно кивая и произнося:

— Угу.

— Но у нас так много дел. Повреждений от последних ударов было больше, чем обычно, и… — Мои руки взлетают по направлению к стержням, пытаясь подчеркнуть свои слова.

— И тебе нужно перестать так много волноваться.

Я фыркаю.

— Мама сказала то же самое. — Прошлой ночью. Когда я жаловалась ей на необычайно сильную активность ударов на этой неделе. Они били с такой силой, какой я раньше не видела. Один из соседних стержней раскололся ровно пополам, а за день до этого кого-то ударило током прямо в безопасной зоне.

— Мама всегда права. — Никс подходит к ней и берёт с её колен небрежно завёрнутый свёрток.

Убрав непослушные выбившиеся пряди за уши, я пытаюсь натянуть на лицо улыбку. Они ожидали, что я буду радоваться этому дню рождения, как и многим предыдущим. Но вместо этого в животе поселяется тянущее чувство, которое продолжает разрастаться. Возможно, оно сожрёт меня изнутри.