Я ворчу что-то неразборчивое в ответ Никсу и продолжаю крутить гаечный ключ, пока он не начинает болезненно отдавать в руку, мечтая о такой роскоши, как глоток холодной воды. Я слышала, что вода бывает холодной только в городе Хало.

Моя единственная отдушина в этом бесконечном цикле обслуживания стержней — наблюдать за тем, как цвета за дымкой меняются с оранжевых на пурпурные, когда солнце прячется за туманом и горами. С каждым годом становится всё жарче, а туман — гуще. Если бы только вечерние перерывы приносили хоть какое-то облегчение.

Когда темнота начинает окутывать нашу гробницу, Никс снова зовёт меня.

— Эй, ты. Закругляйся. — Тёплые карие глаза встречают меня у моих стёртых босых ног, и его внезапная близость заставляет меня вздрогнуть.

— Ты что делаешь? Ещё не время. — Предупреждающая сирена даже не прозвучала.

Он выразительно смотрит на лопнувший на моей ладони волдырь, сочащийся сквозь старую повязку. Он порвался ещё когда я лезла наверх… Но я также знала, что это ничего не значит. Я должна закончить работу. Неоконченная работа означает потерю кредитов или наших языков. Каждый стержень должен быть в рабочем состоянии к ночным ударам молний. Наше поле, состоящее ровно из шестидесяти шести стержней, само себя не обслужит, как бы мне этого ни хотелось.

— Я не могу больше смотреть, как твой соленс капает оттуда. Иди, приведи себя в порядок и поешь. Я закончу с этим.

— Я… — начинаю было я, но он награждает меня своим коронным взглядом из серии «я твой старший брат, и ты сделаешь, как я сказал, иначе я надеру тебе задницу», и я сдаюсь.

Шлепки работали, когда мне было пять, но сейчас меня берет чувство вины.

— Хочешь, чтобы мама увидела тебя в таком виде? — это всё, что нужно сказать Никсу, и я оседаю, словно пыль на ветру.

— Ладно. — Бормоча себе под нос, я беру его протянутую руку своей более-менее здоровой рукой и соскальзываю вниз по толстому шесту.

Импровизированная лестница оснащена стальными зубцами, достаточно широкими, чтобы мы могли разминуться. Но это не мешает мне стискивать челюсти от напряжения.

Выделенное нам поле не уступает по ширине зданию фабрики — огромной стальной конструкции, возвышающейся далеко за бесчисленными рядами металлических опор, которые обслуживаем я и мои товарищи — фермеры молний. Если вам нравится ходить и лазать, то это место для вас. Я тихо фыркаю. Размеры наших полей не идут ни в какое сравнение с путём, который нам приходится проделывать до фабрики в базарные дни. Я видела, как многие падали в обморок на широкой грунтовой дороге, соединяющей соседние поля с этим индустриальным чудовищем, где они накапливают наши ежемесячные пайки на основе энергии, которую выработали наши стержни.

Суровая реальность нашей общины такова: если ты не производишь на свет детей и больше не можешь лазать, ты, скорее всего, умрёшь от голода. Это мощный стимул для создания пар. Если бы я жила в любой другой семье в этой общине, меня бы продали для рождения детей ещё год назад. Но Никс и мама никогда бы этого не позволили. То, что мама живёт одна с двумя детьми, — случай неслыханный, но по большей части люди не трогают её, скорее всего, предполагая, что в конце концов она сгинет на задворках фермы или её убьёт ударом молнии. А это значит, что её паёк станет лёгкой добычей для соседей.

Подобно всем остальным шатрам, усеивающим фермерские земли, наша круглая палатка, сливающаяся по цвету с потрескавшейся землёй под ногами, стоит рядом с нашим выделенным участком стержней. Линии тонких металлических проводников связывают каждый из стержней друг с другом, перекрещиваясь у меня над головой, пока я подхожу ближе к палатке. Скоро прозвучит десятиминутный предупреждающий сигнал, затем пятиминутный и минутный. Как бы Пустые — избранные халойцы, живущие в Хало, — ни держали нас в качестве серондов, мы являемся самым экономически устойчивым ресурсом на этих полях.

После коллапса они обнаружили, что по долговечности ничто не может сравниться с силой человека с промытыми мозгами, особенно когда у него есть стимул размножаться. Больше детей означало больше кредитов за удар. Хотя больше детей зачастую означало больше ртов, которые нужно кормить, так что я не думаю, что большинство людей продумали эту часть до конца. Нам и так платили сущие гроши; ровно столько, чтобы выжить, и изредка достаточно, чтобы позволить себе один из тех жалких объедков роскоши, которые Пустые подбрасывали нам в базарные дни.