Голос Никса вырывает меня из задумчивости, возвращая к окружающему пространству — суете грязных лиц, лавирующих между рядами прилавков, стационарных конструкций, сваренных из железного лома. Потолок здесь такой же высокий, как стержни снаружи. Я мгновенно нахожу взглядом его взъерошенные каштановые волосы и пробираюсь к нему со своим рюкзаком, набитым крекерами.

Поскольку мы производим электроэнергию для Хало, мы сильно зависим от базарных дней в плане пополнения запасов еды. Я слышала, что настоящее мясо — сочный продукт, совсем как те «свежие фрукты», за которые они требуют месячный запас электричества. Всё, что я когда-либо знала, — это вяленое мясо, на которое мы можем обменять свои кредиты, и это, опять же, те куски, которые Пустые не едят. По сути, мы — их мусоропровод. От Хало меня тошнит.

— Вор.

Слово разносится громом по огромному складу, рикошетя от металлических стен, словно звон колокола. Все замирают на месте. Наступает тишина, и через нашу общину прокатывается жуткое осознание. Надзиратели, охраняющие нас в полном чёрном облачении Пустых, взводят курки своих винтовок. Демонстрация силы.

Высокая фигура Никса находится в полуметре от меня. Мы переглядываемся; он наклоняет голову влево, указывая мне пройти мимо тележки с подержанными тканями, возле которой мы остановились. Я киваю и молча следую за ним к дальней стене.

Он прижимает меня спиной к холодной стали. Прежде чем он успевает произнести хоть слово, до наших ушей доносится ещё один громкий голос. Мы оба вздрагиваем.

— Каждому работнику энергетической фабрики немедленно освободить склад и выйти во двор, СЕЙЧАС ЖЕ! — раздаётся голос Пустого, и свиньи приходят в движение.

Никс притягивает меня к себе, следуя за волной людей, шаркающих к дверям, которые волшебным образом распахиваются, чтобы все могли беспрепятственно выйти в огороженный двор, за которым, словно иглы, торчат стержни наших ферм.

Одинокий деревянный помост стоит у двойного забора из колючей проволоки, граничащего с парковкой Пустых. В базарные дни она забита чёрными грузовиками.

После того как все протискиваются через широкие двойные двери, Никс хватает меня за руку, утягивая в самые задние ряды зрительского сектора. Он подталкивает меня встать за его спиной, чтобы мне не пришлось смотреть, но на этот раз я хочу это видеть.

Мне нужно чувствовать, как соленс пульсирует по моим венам.

Мне нужно чувствовать это закипающее подводное течение ярости, которое заставляет меня чувствовать себя живой в этом водовороте дерьма.

Я не позволю оцепенению, которое они нам навязывают, поглотить меня без остатка.

Сместившись в сторону и чуть назад — ровно настолько, чтобы увидеть, как на помост затаскивают юношу, на вид не старше четырнадцати, — я замираю, широко распахнув глаза. На помосте установлен большой крест в форме буквы «Х», испачканный красным соленсом, достаточно огромный, чтобы к нему можно было привязать взрослого мужчину.

За воровство полагается только порка. Я повторяю эту мантру про себя. Сегодня у меня нет сил смотреть на смерть.

Никого целенаправленно не предавали смерти уже больше десяти лет — с тех пор, как группа подростков попытала счастья, попытавшись перелезть через заборы. Они едва успели добраться до вершины, как их заметил один из дронов — из тех самых дронов, которые по расписанию кружат над полями и следят за тем, чтобы все выполняли свои задачи.

Не знаю, что на них нашло и почему они решили, что останутся незамеченными. Эти твари видят всё. Именно так они следят за нами без необходимости размещать своих драгоценных пустотных солдат на фермерских землях.

Руки и ноги худого мальчика с всклокоченными волосами привязывают к каждому концу икс-образного креста; он стоит к нам спиной. Они даже не утруждают себя тем, чтобы снять с него протёртый серый комбинезон. Такой же, какой заставляют носить всех нас. Боль от разодранной кожи — это одно, но боль от необходимости тратить кредиты на ткань, чтобы починить порванную униформу — это тяжёлый удар.

Я крепко сжимаю в пальцах расползающиеся серые рукава собственного комбинезона — реликвии, доставшейся от матери, которую она носила, когда была примерно в этом же возрасте. Гораздо проще передавать одежду по наследству и чинить её, чем покупать совершенно новую. Это равносильно смертному приговору, когда приходится отдавать большую часть кредитов, необходимых для покупки припасов, которые поддерживают в тебе жизнь.

В воздухе раздаётся тяжёлый треск, и мой взгляд резко устремляется вверх. Я встаю на цыпочки босых ног, вытягиваясь, чтобы охватить взглядом разворачивающийся передо мной ужас.