Моя паранойя не могла разыграться в худшее время, потому что именно в этот момент, когда я запихиваю в рот профитроль, в моё поле зрения попадает фиолетовое тело. Вытянув шею, я спрашиваю так, чтобы услышал только Мелек:

— Это ведь фиолетовый фейри, верно?

Два надзирателя в чёрных костюмах с ног до головы грубо тащат закованного в цепи мужчину, который спотыкается босыми ногами; на нём нет ни лоскутка одежды. Ледяные голубые глаза затравленно бегают по комнате, но он достаточно спокоен, чтобы не доставлять проблем. Без сомнения, эти глаза были гораздо темнее до того, как они начали им питаться. Перед камином в гостиной ставят обеденный стул и велят худощавому, гибкому фейри сесть.

Удушающий шёпот раздаётся прямо над ухом:

— Да. А Мэри уже отвела Санни в его комнату.

Его слова проходят мимо меня; мой взгляд прикован к измождённой фигуре мужчины-фейри перед нами. Мужчины из Совета Хало собираются в круг со стаканами в руках, а их преданные жёны стоят рядом с ними. В последний раз я видела подобное на этом же мероприятии в прошлом году — на праздничной вечеринке лорда Белиала. Санни остался дома с Мэри, а Мелек настоял, чтобы я вышла в свет. Доказательство того, что я жива, поскольку жители Хало, вероятно, считали меня призраком — ведь я не появлялась за пределами нашего поместья уже несколько лет, за исключением тех редких вечеринок, на которых меня заставляли присутствовать.

— В этот праздничный сезон мы благословлены дарами нашего спасителя.

Блеск бронзового кинжала привлекает моё внимание. Жена лорда Асмодея, худая, как жердь, женщина со светлыми волосами и глазами навыкат, поднимает руку фейри, пока лорд произносит речь. Мой желудок сворачивается в тугой узел. Моя рука, покоившаяся в руке мужа, рефлекторно отдёргивается.

— Скоро мы начнём всё заново.

Лорд Асмодей берёт кинжал, находит выпуклый рубец на предплечье фиолетового фейри и делает глубокий надрез. Фигура на стуле едва дёргается, цепи на его руках и ногах тихо звенят, когда его руку передвигают так, чтобы струящийся перламутровый соленс стекал в стеклянный бокал.

Кровь из раны капает медленно, и я понимаю, что не могу оторвать взгляд от мужчины на стуле. Из-под линии роста волос выступают два маленьких рога. Спутанные белые волосы неровно обрезаны вокруг заострённых ушей. Откинувшись назад, он прикрывает глаза, его длинные ресницы касаются щёк, и он вздыхает.

Говорят, что со временем ко всему привыкаешь: к постоянному зрелищу, к назойливым мыслям и бурлящим эмоциям. В конце концов, это становится нормой. Я больше никогда не хочу видеть этот ритуал, потому что не хочу, чтобы он когда-либо стал для меня «нормой».

Это было и всегда будет варварством и дикостью. Я прекрасно знаю, как эти мужчины и женщины Хало назвали бы фейри — дикарём, — поэтому ирония не ускользает от меня, когда это единственное, что я вижу в них самих: они передают бокал по кругу, делая глоток за глотком, смакуя вкус существа, которое должно продлить им жизнь и красоту. Кучка дикарей. Мерцание оранжевого пламени лишь подчёркивает кричащую вульгарность их… уродства — отсутствия доброты в душе и помыслах. В людях Хало нет человечности, если их вообще можно назвать людьми. Человек? Что вообще теперь значит это слово?

Лица по-прежнему не имеют для меня никакого значения. Вместо этого всё, что я вижу — это один цвет: красный. Каждый из этих людей — воплощение всего, что я презираю, каждой несправедливости, которую намереваюсь исправить. По крайней мере, на этот раз они его не пытали. Хотя, полагаю, этот фейри зашёл слишком далеко, чтобы быть восприимчивым к ударам плетью. В конце концов они сдаются.

Я тоже.

Я исчезаю прежде, чем Мелек успевает задать вопрос о моём исчезновении. На мгновение я замедляю шаг, ожидая, что он последует за мной. Но он этого не делает. Я не знаю, пьёт ли Мелек. Я никогда раньше не видела этой мерцающей жидкости на его языке. То, что я её не видела, — моя постоянная ложь самой себе. Есть только одна причина, по которой он выглядит как мужчина в расцвете сил, а не как тот, кто перешагнул за середину жизни.

Если бы я посмотрела, это сделало бы меня соучастницей. Я едва могу уберечь собственного ребёнка от того, чтобы он не стал свидетелем происходящего в этом месте. Раньше Санни был слишком мал для подобных вещей. Но теперь он взрослеет. Я больше не смогу его защищать.

Моё время вышло, и я нахожусь на позднем сроке беременности. Отчаяние излучается из самых глубин моей души, словно живое, самостоятельное существо. Всякая надежда угасла. Если даже фейри не могут с ними справиться, то на что может надеяться какая-то свинья? На ватных ногах я добираюсь до туалета на первом этаже и прячусь там, пытаясь успокоить хриплое дыхание, чтобы на меня не набросилась паническая атака.