Выждав немного, я вынул из кармана свой верный кусок проволоки, уже изогнутый крючком. В прошлый раз запер дверь снаружи — теперь предстояло открыть её так же, через щель, вслепую.

Металл скрежетнул. Я замер, ожидая окрика. Но Агафья продолжала честить Прохора, и этот гвалт надежно глушил мои манипуляции.

Крючок нащупал язычок засова. Рывок вверх.

Щелк.

Дверь поддалась. Я скользнул внутрь, в сумрак служебной лестницы, и тут же прикрыл створку за собой.

В нос ударил густой, тошнотворный дух вареной капусты. Обед. Знаменитые приютские «пустые щи», от которых пучит живот, а сытости ни на грош.

Я невольно усмехнулся. Еще вчера этот запах вызывал у меня спазмы в желудке. А сегодня, сытый наваристой ухой, я чувствовал только брезгливое превосходство.

Ступая на края ступеней, чтобы не скрипнули, я поднялся на самый верх.

Чердак встретил меня тишиной и пылью, танцующей в косых лучах света, что били из слуховых окон.

Подойдя к балке у печной трубы, огляделся. Просунул руку в щель между кирпичом и деревом. Пальцы нащупали холодный металл.

Я выгреб мелочь на ладонь. Медяки тускло блестели в пыльном свете. А среди них — он. Серебряный полтинник.

Взяв монету, зажал ее в кулаке. Она приятно холодило кожу.

«Простите, братцы, — мысленно обратился я к ребятам. — Придется изъять. Но это на благое дело. Верну».

Остальную мелочь — медяки — ссыпал обратно в щель. Пусть лежат.

Теперь главное: расстегнув куртку и достав из-за пазухи подарок, положил сверток с рыбой прямо на балку, на видное место.

Просто оставить еду было мало. Они должны знать, что я не сгинул, не сбежал, поджав хвост.

Достав из другого тайника свой стилет, прижал острие к темному, рассохшемуся дереву балки и с силой надавил. Сталь с хрустом врезалась в древесину.

Скр-р... Скр-р...

Я резал глубоко, до белой щепы.

В А М

Сдул стружку.

Б Р А Т Ц Ы

Буквы белели на фоне старого дерева, как шрамы. Кривые, но четкие.

Я спрятал стилет и еще раз посмотрел на натюрморт: серебряная чешуя лещей и белая надпись.

— Жрите, пацаны, — шепнул я. — И не забывайте про меня.

Пора было уходить. Время поджимало — скоро стемнеет, и Гришка будет ждать у забора.

Я спустился вниз так же бесшумно, как и вошел. Улучив момент, когда на кухне снова что-то с грохотом уронили, выскользнул во двор и привычным движением проволоки запер засов снаружи.

Никто ничего не заметил.

Под мост я вернулся, когда сумерки уже сгустились в плотную синюю муть.

Лагерь изменился. Если днем здесь было тихо, то теперь под каменными сводами гудело, как в растревоженном улье. «Разведка» вернулась. Шмыга, Кот, Упырь и остальные — все были в сборе, перебивая друг друга, рассказывали о замках, складах и злых дворниках.

Едва я появился, гомон стих. Вся стая повернула головы. В центре, у костра, стоял Кремень. Вид у него был мрачный и напряженный, как у человека, который поставил последнюю рубаху на кон и ждет, выпадет ли зеро.

— Ну? — хрипло спросил он, шагнув мне навстречу. — Принес? Или пустой пришел?

Я молча сунул руку в карман. Вытащил кулак и разжал пальцы над огнем.

Серебряный полтинник поймал отсвет пламени и сверкнул так, что у стоящих в первом ряду перехватило дыхание.

— Едрит твоё коромысло... — выдохнул Штырь.

Глаза Кремня вспыхнули жадным, шальным огнем. Он протянул руку, словно хотел пощупать чудо, но я сжал кулак, пряча монету.

— Есть, значит. — Кремень расплылся в щербатой улыбке, и напряжение последних часов как рукой сняло. — Ну, Пришлый, ну, голова! Полтина! Живем, братва!

Он обернулся к стае, раскинув руки в широком жесте.

— Слыхали? Серебро! Сейчас в кабак, к Яшке Кривому! Водки возьмем, колбасы, хлеба ситного! Гуляем, босяки! Сегодня наш праздник!

Толпа радостно взвыла. Голодные глотки уже предвкушали жгучую сивуху и жирную еду.

— Стоять. — Мой голос прозвучал тихо, но холодно, как лязг затвора.

Гвалт оборвался. Кремень медленно повернулся ко мне. Улыбка сползла с его лица, сменившись недоумением, переходящим в злость.

— Чего «стоять»? — процедил он, сужая глаза. — Деньги есть. Чего жаться? Или ты, Пришлый, в одно рыло спустить решил? Не выйдет.

— Это не на водку, — твердо сказал я, глядя ему в переносицу. — И не на колбасу.

— А на что? — взвился Кремень. — На железки твои? На лопаты?! Ты что, удумал полтину в землю зарыть?

Он подступил ко мне вплотную.

— Ты, Пришлый, не дури. Мы сейчас на эту деньгу так гульнем — неделю помнить будем! А ты — «лопаты»... Да сдался нам твой свинец! Журавль в небе это, а полтина — вот она, синица жирная!

Толпа за его спиной угрожающе загудела, поддерживая вожака. Логика Кремня была им понятна и близка: урвал кусок — жри, пока не отняли. Завтра может и не быть.