— Вот у Семеновских казарм — другое дело. Там солдатики стоят. Они сами люди казенные, подневольные, сердце у них доброе. Еды много остается — хлеб, сухари, каша. Если подойти, шапку снять, жалобно так попросить: «Дяденька служивый, Христа ради...» — иной раз и отсыплют полную шапку савотеек или каши плеснут. Там кормиться можно.

Босяки одобрительно загудели. Тема была знакомая, проверенная.

Я слушал их и чувствовал, как внутри поднимается холодная, злая усмешка.

Вот он, потолок их мечтаний. Найти дохлую кошку, сдать тряпки за копейку или униженно выклянчить сухари у солдат, давя на жалость.

«Дяденька, Христа ради...»

Нет. Я не для того выжил, не для того вооружился, чтобы стоять с протянутой рукой.

Мне нужен масштаб — капитал.

В тайнике была связка украденных ключей, двенадцать профилей. Ключи от амбаров, лавок и складов, запертых на замки Глухова.

Пока Кремень расписывал прелести солдатской каши, я уже прикидывал совсем другую схему.

— Казарма — это интересно, — произнес я вслух, и Кремень довольно кивнул, думая, что его совет оценили. — А ну, хорош бока греть! — Я поднялся, отряхивая колени от золы. — Дело есть.

Кремень лениво приоткрыл один глаз, нехотя выбираясь из состояния блаженной дремоты.

— Куда, Пришлый? Дай жирку завязаться.

— Жир, атаман, нагуливают, когда есть на что, — жестко ответил я. — Хватит копейки на паперти выклянчивать и мелочь по карманам тырить у зевак. Это мышиная возня. Надо готовить серьезные дела.

Подобрал уголек из костра и начертил на опоре моста ромб, а внутри — букву «Г».

— Слушайте, огольцы.

Мелюзга, включая Бекаса и Кота, подтянулась ближе, видя, что «старшой» говорит дело.

— Сейчас разбиваетесь на пары. Идете на Обводный, вдоль складов, лабазов и пакгаузов. Внутрь не лезть. Гаврилам на глаза не попадаться. Идете тихо, смотрите в оба.

Я ткнул пальцем в рисунок на камне.

— Вас интересуют только замки. Навесные. Черные, тяжелые. Ищите вот такое клеймо — буква «Г» в ромбе. Или надпись «Глуховъ».

— Зачем нам замки разглядывать? — нахмурился Кремень, поправляя воротник пиджака. — Их же ломом сшибать, а там сторожа. Да и интерес наш какой?

— Ломом — нет. А головой — да. — Я многозначительно постучал себя по виску. — Маза, Кремень. Уж поверь, обиженными не будете. Запоминайте: где висит, высоко ли, есть ли рядом будки, как часто фараон проходит. Кто найдет «жирный» склад с таким замком — получит лишнюю пайку.

Глаза пацанов загорелись. Лишняя пайка — это аргумент. А рискнуть просто посмотреть — дело нехитрое. Кремень же лишь хмыкнув, не споря и не пытаясь включить главного, выгоду он чуял, и что с меня можно поиметь.

— Шмыга, Кот, Бекас — брысь! — рявкнул Кремень, включаясь в игру.

Мелочь с гиканьем разбежалась, растворяясь в тумане.

— Ну а мы что? — спросил вожак, поднимаясь. — Тоже на замки глазеть будем?

— Мы пойдем капитал искать, — усмехнулся я. — Штырь, бери рыбу. Ту, что подкоптили. Идем к Семеновским казармам.

— К солдатикам? — оживился Штырь, хватая связку еще теплых лещей. — Это дело! Они добрые, может, табачку отсыплют!

Путь до Семеновского плаца занял полчаса. Мы вышли из лабиринта трущоб на огромное, продуваемое всеми ветрами пространство.

Плац подавлял своей геометрией. Огромное, вытоптанное тысячами сапог поле, окруженное желтыми казенными зданиями казарм. Здесь пахло пылью, кирзой и оружейным маслом.

Вдалеке, у самого края, виднелись земляные валы стрельбища. Оттуда доносились редкие, сухие хлопки выстрелов. «Ать-два! Ать-два!» — разносилось эхом: где-то муштровали новобранцев.

Мы подошли к крайним казармам. Жизнь здесь шла своим чередом. Солдаты в расстегнутых мундирах сидели на завалинках, чистили амуницию, курили, щурясь на скупое солнце. На разостланном брезенте сохли сухари — недоеденный черный хлеб, тот самый, на который так рассчитывал Кремень.

— Стой здесь, — велел я Штырю.

А сам поправил одежду, стараясь выглядеть не как стрелок-нищий, а как уличный торговец, и направился к группе унтеров, дымивших самокрутками.

— Здравия желаю, служивые! — бодро начал я. — Рыбка свежая, копченая, только с Невы! Жир течет! Не желаете на табачок сменять? Или на сухарь?

Один из унтеров, мордатый, с рыжими усами, лениво скосил на меня глаз.

— Рыба? — переспросил он, сплевывая сквозь зубы. — С Обводного, поди? Тухлятиной кормить вздумал?

— Обижаешь, дядя. Стерлядь почти! — Я попытался улыбнуться.

— Пшел вон отсюда, рвань! — вдруг вызверился второй солдат, поднимаясь со скамьи. — Ходят тут, заразу разносят! И так в городе холера ходит, еще вашей дряни не хватало!

— Вали, вали! — поддержал усатый, замахиваясь шомполом, который чистил. — Пока караул не кликнули! Тоже мне, купцы выискались! Вшей своих продавай!

Я отступил, чувствуя, как внутри закипает холодная злость. Не на солдат — они люди подневольные, забитые муштрой, а на свою беспомощность.

Кремень дернул меня за рукав.