Снизу, из кустов, раздался короткий, резкий свист.

Мы замерли. Кремень застыл с поднятым заступом, не успев бросить землю.

Тишина. Только ветер свистит в ушах да сердце колотится о ребра, как пойманная птица.

— Ложись, — одними губами скомандовал я, увлекая Сивого и сетку на землю.

Мы вжались в обратный скат вала, в грязную жижу.

Сначала я ничего не слышал. Потом сквозь шум крови в ушах пробились звуки.

Топ... Топ... Топ...

Тяжелые, размеренные шаги. Хруст гравия под подкованными сапогами. Скрип кожаной амуниции.

Из темноты, со стороны плаца, выплыл силуэт.

Часовой.

Он шел вдоль периметра вала, кутаясь в длинную серую шинель. Тень от фуражки скрывала лицо. Ну а самое веселое - на плече у него висела длинная винтовка. А на конце ствола, ловя тусклый свет луны, хищно и холодно блестел четырехгранный штык. Игла смерти.

Он прошел мимо нашего укрытия метрах в десяти.

Я рукой вдавил голову Кремня в грязь, чувствуя, как напряглись его мышцы. Атаман после бешеной работы дышал тяжело, с присвистом. Мне пришлось зажать ему рот ладонью, чтобы этот хрип не выдал нас.

Солдат прошел чуть дальше. И вдруг остановился.

Перестал топать. Замер.

Что-то его насторожило. Может, хруст ветки? Или тот самый звон лопаты?

Часовой медленно повернул голову в нашу сторону. Похоже, он смотрел сейчас прямо на нас.

Вдруг солдат резко сдернул винтовку с плеча.

Сухой металлический щелчок разорвал тишину.

Клац.

Глава 13

Глава 13

— Кто идет? — Голос солдата сорвался на фальцет. В нем был страх, смешанный с казенной злобой. — Стой! Стрелять буду!

Сухой, лязгающий щелчок затвора прозвучал в ночи как выстрел. Та-ак… Патрон в патроннике.

Кремень дернулся подо мной еще сильнее. Он, уличный волчонок, привык, что лучшая защита — нападение. И не понимал, что против винтовки на расстоянии в три метра у него нет шансов. Пуля калибра 4,2 линии — это примерно, как у мощнейшей снайперской винтовки. С такого расстояния она его не просто убьет — все кишки наизнанку вывернет!

Секунды текли как густая смола. Солдат топтался на месте, глядя в темноту под валом.

И в тот момент, когда, казалось, нервы уже лопнули, из кустов раздался странный звук.

Сначала жалобное, тонкое поскуливание. Так плачет побитая шавка, которую прищемили лапу. А затем, мгновенно набрав силу, звук перерос в злобный, захлебывающийся лай.

Гав-гав! Р-р-р-гав!

Штырь, залегший в бурьяне, гениально отрабатывал свой хлеб. Улица учит лучше любой театральной школы. Если бы я точно не знал, что это он, наверняка бы решил, что там сидит голодная, брехливая дворняга, которая, судя по звукам, раскопала что-то вкусное и теперь яростно защищает свою находку.

— Тьфу ты, пропасть... — выругался солдат, закидывая винтовку обратно на плечо.

В этот момент из темноты со стороны складов донесся зычный, уверенный бас:

— Эй, Дмитрук! Какого дьявола тебя там носит? Тебе где стоять велено?!

Часовой подтянул ремень, вытягиваясь во фрунт перед невидимым в темноте начальством.

— Да вот, господин унтер... Шум услышал. Почудилось — лазутчик, иль злоумышляет кто. А это, вишь, сука какая забежала, роет, паскуда...

— Сучка, говоришь? — проорал унтер тоном, наглядно показывавшим, что он думает про такие оправдания. — Сам ты, Дмитрук, сука брехливая! Тебя где, паскуда, поставили? Тебя на пост у порохового магазина поставили! А ты по валам шатаешься, вор-рона! А ну на место! Еще увижу, что спишь на ходу или собак гоняешь — ей-ей, зубов не досчитаешься!

— Слушаю... — уныло протянул часовой, и его шаги заскрипели по гравию, удаляясь.

— И чтобы тихо у меня! — донеслось напоследок.

Мы лежали не шевелясь еще минуты две, пока шаги и ворчание наконец не растворились в шуме ветра.

Я медленно убрал ладонь с лица Кремня. Тот жадно глотнул воздух, перевернулся на спину и вытер грязь со лба рукавом ворованной куртки. В лунном свете я видел его блестящие, расширенные от страха глаза.

— Пронесло... — одними губами прошептал он. — Я уж думал — всё, хана... Штыком к земле приколет. А Штырь-то, а? Ну дает!

— Хорош болтать, — оборвал я его, поднимаясь на корточки. — Давай рыть, пока луна за тучи зашла. Потом светло будет, как днем. Работаем. Быстро!

Страх схлынул, уступив место холодной, злой энергии.

И мы по-пластунски поползли на гребень разрытого вала.

В темноте закипела работа. Кремень, рыча от натуги, вгонял заступ в спрессованную, твердую, как камень, землю.

— Быстрее, — подгонял я, чувствуя, как медь сетки врезается в ладони. — Еще заход!

Мешки, начали наполняться пугающе быстро. И делались при этом жутко тяжелыми. Свинец обманчив. Маленькая горсть оттягивает карман, а половина мешка становится неподъемной гирей.