— Харэ! — скомандовал я, когда небо на востоке начало наливаться едва заметной розовой акварелью. — Больше не унесем.

Мы быстро «свернули удочки». Затолкали лопаты в кусты — заберем в следующий раз, тащить их с собой было самоубийством.

Оставалось уйти с добычей.

Я подхватил свой мешок и покачнулся. Пуд с лишним больше шестнадцати килограммов веса. На спине каждого из нас висело по такой гире. В прошлой жизни я такое даже не ощутил бы, а тут еле на ногах устоял! Ноги сразу отяжелели, сапоги начали вязнуть в рыхлой земле.

Мы скатились с вала, стараясь не шуметь, и двинулись прочь от казарм, петляя между кустами, как перегруженные ослики.

Уже у самой границы плаца я оглянулся. Далеко, у порохового склада, блеснул огонек папиросы и тускло сверкнуло лезвие штыка. Часовой все так же мерял шагами свой пост.

Долго мы шли до моста. Наконец, когда на востоке уже вовсю розовел рассвет, рухнули на сырой песок в нычке.

— Живем... — прохрипел Кремень, разминая затекшую шею. — А ну, Штырь, тащи щепки. Огонь нужен. Зуб на зуб не попадает.

Штырь, все еще взбудораженный своим ночным бенефисом, быстро натаскал плавника. Вскоре под гулкими балками моста заплясал робкий огонек.

Кремень вытащил из тайника закопченную, давно дышавшую на ладан жестянку.

Щепотка бурых листьев упала в кипяток. Вода мгновенно окрасилась в густой, темный цвет.

— Пей, Пришлый. — Пахан первым протянул мне горячую жестянку, обернув пальцы краем рукава. — Чай копорский. Брусничный лист да иван-чай. Господа нос воротят, им настоящий, китайский подавай, а наш брат пьет и нахваливает. С хлебом — еда, без хлеба — сугрев.

Я сделал глоток. Горьковато, терпко, пахнет веником, но тепло разлилось по желудку живительной волной.

Мы пили по очереди, передавая банку по кругу. Свинцовая грязь на наших пальцах оставалась на жести, но никто не обращал внимания.

Напротив меня сидел, обхватив колени, Сивый.

— Ты, видать, не городской, — заметил я, кивая ему. — Лопату держишь привычно. Землю чувствуешь.

Парень поднял на меня тяжелый взгляд исподлобья.

— Тверские мы, — буркнул он неохотно. — От земли, вестимо. Только земли той у нас, почитай, и не осталось.

Он помолчал, глядя в огонь, потом, видно, решив, что скрывать нечего, продолжил:

— Батя надорвался на отхожем промысле, уже три года как. Мать с мелкими осталась. А тут недород да налоги подушные. Корова пала... Мироед наш, Ерофеич, в долг дал, да вернуть с лихвой надо. Ну а нам как вернуть-то? Ну и все. Сначала лошадь увел за недоимки, потом и надел, вишь, отобрал. Мать кричала, в ногах валялась — без толку. Вот и отправила в город, все одно с голоду пухнуть, надеялась, в люди выбьюсь.

Сивый сплюнул в костер.

— Вот я и выбился. Полгода по стройкам, по подвалам. Теперь вот свинец грызу.

— Не горюй, Сивый, — хлопнул его по плечу Кремень. — Тут у нас воля. А в деревне что? Ярмо одно.

Он перевел взгляд на Шныря. Тот сидел, обхватив плечи руками, и смотрел в одну точку остекленевшим взглядом. На мелком пареньке болтались остатки когда-то хорошей ситцевой рубахи, теперь превратившейся в лохмотья.

— А вон «герой» наш, — кивнул на него Кремень — Из-под Ярославля он. У них там мода — всех парней в сюда в половые отдавать. Родители, небось, последнюю скотину продали, управляющему взятку сунули, чтоб сыночку в «ресторацию» на Невском пристроить. Думали — деньгу слать будет, человеком станет, при фраке да при салфетке.

Кремень усмехнулся, но зло, без веселья.

— Только не ко двору Штырь пришелся. Там ведь как? Управляющий штрафует за каждое пятнышко. Повара подзатыльники раздают почем зря, спят на полу в кухне, объедки жрут. Жалования не положили, даже чаевые и те отбирают. А Штырь как-то раз возьми, да и урони супницу. Барин какой-то разорался... А Штырь и не сдержался, давай отвечать. Ты же знаешь, он на язык несдержанный, не ведает, когда говорить можно, а когда помолчать надобно. Ну, его старший и отделал до полусмерти. А там и вышвырнули на мороз, без гроша, да еще с волчьим билетом.

Штырь вздрогнул, услышав про ресторацию, еще ниже опустил голову, пряча глаза.

— Домой ему нельзя, — понизил голос Кремень. — Стыдно. Родители на него надеялись, последнее отдали, а он бродяга. Вот и прибился к нам. А лает хорошо — потому что там, при трактире, в конуре отсиживался, с дворовым псом дружбу водил, пока его на кухню не пускали.

Исповедь маленьких людей.

Я смотрел на их чумазые лица, на дрожащие руки Штырья, Сивого, и меня накрывало жестким, как похмелье, дежавю.

Один в один, сука. Картинка складывалась до скрежета зубовного знакомая.

Прямо как мы в восемьдесят девятом. Вернулись «из-за речки», загорелые, злые, с ранами, контузиями, полные непоняток на тему «а что это было». Думали — ну, интернациональный долг выполнили, сейчас Родина примет в объятия. А страна уже по швам трещала, новые хозяева жизни пирог делили, и мы со своим умением жать на курок оказались списанным инвентарем. Ржавыми гильзами на асфальте.