И вдруг тяжелый, мягкий шлепок.

Сверху, перелетев через «колючку», рухнул увесистый рулон.

— Оу! — Кремень поймал его почти у земли, едва не упав под тяжестью.

Мы присели в траву. Кремень лихорадочно разматывал край рулона.

В сгущающихся сумерках металл тускло блеснул красноватым отливом. Сетка была густая, плотная, но мягкая на ощупь.

— Мать честная... — прошептал Кремень восторженным, благоговейным шепотом. — Глянь! Это ж медь!

Он погладил сетку шершавой ладонью.

— Чистая медь, плетеная! Заводская! Да она одна, без всяких пуль, целковый стоит, если продать! А то и полтора!

Я рассчитывал на стальную сетку, но Гришка, впопыхах или по незнанию, упер дорогущую медную. Медь не ржавеет, она мягче стали, но для просеивания земли подойдет идеально. А главное — это ликвидный актив. В случае провала операции мы могли просто продать инструмент и остаться в плюсе.

Я выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение. Риск оправдался.

— Хорош любоваться, — скомандовал, поднимая лопаты. — Сворачивай. Уходим. Быстро.

Мы растворились в темноте пустыря, унося с собой средства производства.

К Семеновскому плацу мы выдвинулись глубокой ночью. Город спал, укрытый сырой мглой, и это было нам на руку.

Шли аккуратно, прижимаясь к заборам и стенам домов. Инструмент — наши драгоценные заступы и свернутую в трубу медную сетку — я велел замотать в одеяла. Чтобы не звякнуло, не блеснуло в свете редких фонарей. Мы были похожи не на старателей, а на похоронную команду, идущую рыть могилу.

Плац встретил нас тишиной и ветром, который гулял по огромному пустому полю, поднимая пыльные вихри. Вдалеке желтыми светлячками горели окна казарм, но здесь, на окраине стрельбища, царила тьма.

— Туда, — шепнул я, указывая на темную громаду земляного вала.

Мы подошли к тыльной стороне насыпи. Вал был высотой в два человеческих роста, местами осыпавшийся, местами поросший жесткой, пожухлой травой.

— Штырь, на стрему, — скомандовал я. — Вон в те кусты. Лежи тихо, как мышь под веником. Слушай ночь. Если что — свисти.

Мелкий кивнул и растворился в темноте.

Мы с Кремнем и Сивым, которого взяли как тягловую силу, поднялись к основанию осыпи.

Я развернул медную сетку. Она тускло, маслянисто блеснула.

— Значит так, — проинструктировал, стараясь говорить одними губами. — Сразу не копать. Сперва дерн снимаем. Аккуратно, квадратами. Траву в сторону. Когда закончим — землю обратно засыплем и дерном накроем. Чтоб утром солдаты ничего не заметили. Усекли?

Кремень недовольно сопел. Ему не терпелось вгрызться в землю.

— Да на кой? Кто там смотреть будет?

— Будет, — отрезал я. — Если увидят свежую яму — поймут, что кто-то копал. Поставят караул. И накроется наша лавочка. Делай как сказано.

Кремень, ворча, взял лопату. Острый штык, купленный за мое серебро, мягко взрезал дерн. Мы аккуратно отвернули пласты травы, обнажив темное, плотное нутро вала.

— Поехали.

Кремень размахнулся и с натужным кряхтением вогнал заступ в землю. Грунт был тяжелым. Лопата шла туго, со скрежетом встречая препятствия.

Он вывернул первый ком и швырнул его на сетку, которую мы с Сивым держали на весу за четыре угла.

Шурх.

Я начал трясти. Вправо-влево. Вправо-влево.

Это называлось «грохотать». Земля, сухая и комковатая, просыпалась сквозь ячейки, шурша, как сухие листья. Медная сетка пружинила, глуша удары камней.

На сетке остался мусор. Камни, щепки... и что-то еще.

Я поднес горсть к глазам, силясь разглядеть добычу в скудном лунном свете. Пощупал пальцами.

Среди обычных камней лежали тяжелые, серые комочки. Некоторые были сплющены в лепешку, некоторые сохранили форму, но были изогнуты.

Свинец.

— Ну? — нетерпеливо выдохнул Кремень, нависая надо мной.

Я протянул ему один комочек.

— Пробуй.

Атаман схватил пулю, сунул в рот и сжал зубами. Металл подался, оставив вмятину. Мягкий.

— Оу! — просипел он, и глаза его в темноте загорелись хищным, безумным огнем. — Свинец, Пришлый! Настоящий! Получилось.

— Работаем! — шепнул я.

И началась лихорадка.

Кремень копал как одержимый. Забыв об усталости, он швырял землю на сетку. Мы с Сивым трясли, выбирали пули, ссыпали их в мешок.

Копнул — просеял — выбрал — в мешок. Копнул — просеял — выбрал — в мешок.

Ткань мешка начала натягиваться, тяжелеть. Фунт, два, пять...

Азарт — страшная штука. Он пьянит сильнее водки. Кремень вошел в раж. Он уже не аккуратно вгонял лопату, а рубил с плеча.

Дзынь!

Лопата с лязгом чиркнула о какой-то камень. Звук в ночной тишине прозвучал как выстрел.

— Тише ты, медведь! — шикнул я.

— Да ладно, — отмахнулся Кремень, тяжело дыша. Пот катился по его лицу грязными ручьями. — Тут никого... Глянь, сколько добра! Еще чуть-чуть...

Дзынь!

— Стой! — Я перехватил черенок его лопаты.