А мы топали есть уху из стерляди... нет, пока из судака, но это только начало.

Под каменным сводом моста жизнь кипела, как в муравейнике, в который плеснули кипятка.

Оказалось, что утреннее уныние было обманчивым. Те пятеро, которых я застал спросонья, были лишь верхушкой айсберга. На запах дыма и еды из тумана, как черти из ада, полезли остальные члены стаи.

Шмыга — тощий, с бегающими глазками. Кот — гибкий, вечно чешущийся пацан. Угрюмый здоровяк Колун, чем-то похожий на Васяна, только злее. Рябой Упырь и совсем мелкий Бекас, у которого сопли текли до подбородка.

В обычные дни они разбегались кто куда: кто побирался у Александро-Невской лавры, кто шарил по рынкам, высматривая, что плохо лежит. Но сегодня всех собрал под мостом великий уравнитель — голод. И надежда на чудо, которое я приволок в мокром мешке.

Полевая кухня работала на полную мощь.

В большом, закопченном до черноты котле, висевшем над огнем, бурлило варево. Туда пошла вся рыбья мелочь — караси, плотва, окуньки и щука. Вода вскипала ключом, превращая рыбу в наваристую кашу. А когда Кремень, священнодействуя, сыпанул туда две горсти украденного мной пшена и щепотку крупной соли, запах пошел такой, что у пацанов затряслись челюсти.

Густой, одуряющий аромат ухи перебивал даже вонь Обводного канала.

Остальную крупную рыбу готовили отдельно.

Кремень лично потрошил судака и лещей своим осколком стекла.

— Соль сюда... вот так, по хребту... — бормотал он, втирая белые кристаллы в розовое мясо. — Штырь, вешай выше, где дым гуще! Пусть вялится.

Штырь с глазами, полными обожания, выполнял команды, то и дело поглядывая на меня как на шамана, сотворившего еду из ничего.

— Налетай! — скомандовал Кремень, снимая котелок с огня. — Чур, не толкаться! Ложками по очереди!

Началась трапеза. Ели жадно, обжигаясь, хлюпая и причмокивая. У кого не было ложки — хлебали через край черепком или прямо руками вылавливали куски рыбы.

Мне, как гостю и главному добытчику, Кремень с уважением подвинул кусок бересты, на котором дымился лучший кусок вареной щуки — белое, плотное мясо.

— Хрястай, Пришлый, — буркнул он, вытирая жирные губы рукавом моего же подарка — жигиного пиджака. — Заслужил.

Я ел молча. Горячая еда падала в желудок тяжелым, приятным комом, разливаясь по телу теплом. Силы возвращались. Голова прояснялась.

Напряжение, висевшее в воздухе с момента моего прихода, исчезло окончательно. Теперь я был не чужаком, а кормильцем. Преломление хлеба скрепило наш союз надежнее любой клятвы на крови.

Когда первое чувство голода было утолено, и босяки, осоловевшие от еды, расселись вокруг огня, я решил, что пора переходить к делу.

— Рыба — это хорошо, — начал неторопливо, вытирая руки о пучок сухой травы. — Брюхо набили. А что с деньгами, атаман? Где живая копейка водится?

Кремень лениво потянулся, поглаживая отвороты нового пиджака. Ему нравилась роль наставника.

— Копейка... — хмыкнул он, выковыривая рыбью кость из зубов. — Копейку, Пришлый, еще поймать надо. Она, стерва, скользкая.

— Знаю одного старьевщика за заводом… — закинул я удочку. — Одноногий такой. Что ему снести можно, чтоб заработать?

Кремень скривился, сплюнув в костер.

— А… этого. Знаем. Жмот он. А носить... — Он обвел взглядом кучу мусора вокруг. — Тряпье можно. Лапти старые. Бумагу.

— И много на этом погреть можно? — усомнился я.

— Гроши, — честно ответил вожак. — Тряпье — товар ходовой, но дешевый. К тому же там конкуренция будь здоров. Крючники ходят. У них крючья железные, мешки огромные. Залезешь на их участок — могут и бока намять, а то и перо в бок сунуть.

Он подкинул веточку в огонь.

— Кости еще можно, старьевщики их на клей берут, или на завод сахарный, для фильтров. Но это работа паскудная. Воняют они, мухи роем вьются, да и тяжелые, зараза. Спину надорвешь, пока мешок наберешь, а дадут тебе пятачок.

— Стекло? Пенька?

— Стеклобой — копейки. Целые бутылки искать — удача редкая. Пенька, канаты старые — тоже редкость.

Кремень покачал головой, глядя на меня с высоты своего уличного опыта.

— Не, Пришлый. Горб наживешь, а денег не увидишь. Так, на сухарь да сивуху по праздникам.

Я кивнул. Подтвердились мои догадки.

— А полегче хлеб есть? — спросил я, глядя на огонь. — Чтоб спину не гнуть?

— Есть, чего ж нет, — оживился Штырь, облизывая ложку до блеска. — К Лавре Александро-Невской можно пойти! Там барыни богатые ходят, богомольные! Подают щедро!

Кремень дал ему легкий подзатыльник.

— Ага, «подают». Ты, мелкий, может, и выпросишь. А таких лбов, как мы, — он обвел рукой старших, — там городовые в шею гонят. Да и свои там есть. У них там места прикормленные, чужаков бьют смертным боем. Платить надо старшему, а он три шкуры дерет.

Главный помолчал, ковыряя угли палкой.