Вернувшись к верстаку, я снова взялся за напильник. Покрутил его в руках, разглядывая клеймо «У10» у рукояти. Хорошая сталь, отлично держит заточку.

— Спасибо за инструмент, Семён, — прошептал я одними губами.

И посмотрел в сторону наждачного круга.

Массивный станок стоял в углу цеха. Точило вращалось от общей передачи.

Рядом никого не было: подмастерья предпочитали править инструмент с утра, на свежую голову. Это оказалось как нельзя более кстати.

Быстрый взгляд по сторонам. Жига орал на кого-то в другом конце зала, а Семена не было видно.

Подойдя к вращающемуся кругу, заметил, что камень хоть и старый, выщербленный, но крутится с бешеной скоростью, размываясь в серое пятно.

Мне не нужен был нож в классическом понимании. Стилет. Граненый штырь. Пробойник. Вот что мне требовалось.

Грань напильника с силой прижалась к камню.

Резкий визг ударил по ушам, сноп искр брызнул в грудь, обжигая через рубаху. Но я даже морщиться не стал, внимательно следя за цветом металла.

Вжи-и-и-и-и-ик!

Три секунды прижима. Металл начал менять цвет, угрожая посинеть.

— Не пойдет, — прошептал я. — Надо охладить!

Заготовка тут же полетела в грязное деревянное корыто с водой, стоявшее у станка.

Пш-ш-ш! — огрызнулась вода, выбросив облачко пара. Сталь должна остаться злой, твердой и смертоносной.

Работа шла в ритме бешено стучащего сердца.

Прижал — искры — нагрев — вода. Прижал — искры — вода. Абразив безжалостно сносил насечку, стачивал лишнее «мясо», превращая тупой прямоугольный брусок в хищное четырехгранное жало.

Дело спорилось. Металл звенел о круг, посылая в полумрак сноп оранжевых искр. Визг камня здесь перекрывал даже лязг молотов. Старый напильник сопротивлялся, но наждак был сильнее. Выводить бритвенно-острые края не стал — это ни к чему. Нужна была пробивная сила. Такая штука, если ударить сильно, прошьет одежду, кожу и мышцы, даже не заметив сопротивления. А рана от стилета, как учили нас инструкторы, сама собой практически не закрывается.

Не знаю, сколько прошло времени, но в конце концов у меня в руках оказалось пятнадцать сантиметров темной, хищной стали. Рукояткой служил хвостовик напильника — шершавый, острый, неудобный. Осталось лишь наскоро обмотать его куском промасленной ветоши, валявшейся под ногами, и сунуть получившийся стилет в левый рукав, закрепив шнурком.

— Кончай работу! — разнесся над цехом хриплый вопль мастера. — Уборка!

Цех взвыл от облегчения. Приводы замедлили ход, ремни обвисли. Началась суматоха, которую я так ждал. Тридцать человек забегали, хватая метлы, ведра и ящики. Поднялась пыль. Гвалт, смех, ругань. Кто-то тащил стружку, кто-то дрался за веник.

Ну а у меня оставалось еще одно дело. Последний штрих, так сказать. «Выходное пособие».

В центре мастерской, за загородкой, висел деревянный щит. Это была местная «святая святых» — инструментальный стенд. Там на гвоздях висели эталоны и готовая продукция.

Еще в первые дни мне удалось подметить одну особенность производства Глухова. Он был ленивым и жадным дельцом. Не заморачиваясь, тупо гнал «вал». Для своих дешевых навесных замков использовал всего двенадцать типовых профилей ключа. Клепал их сотнями и тысячами. Имея на руках полный набор этих профилей — дюжину ключей — и напильник, можно было открыть любой замок с клеймом «Мастерская Глухова» за полминуты. А таких замков на амбарах и лавках Питера, я думаю, висит немало!

Подхватив с пола пустую корзину для мусора, я постарался изобразить на лице служебное рвение и двинулся к выходу. Разумеется, маршрут проложил аккурат мимо стенда. Там было пусто.

Стоило поравняться со щитом, как рука сама, словно живя отдельной жизнью, метнулась к гвоздям.

Хвать.

В кулак легла тяжелая, прохладная связка. Двенадцать ключей. Они даже не звякнули — пальцы сжали их намертво. Секунда — и добыча исчезла за пазухой. Не останавливаясь, я прихватил с нижней полки моток тонкой, упругой стальной проволоки. Пригодится.

Всё. По меркам здешнего подпольного мира заряжен на все сто.

Оставалось уйти.

Сделав независимый вид и морду кирпичом, я направился к воротам.

Выйдя из душного, грохочущего зала во двор, подставил лицо влажной прохладе вечернего воздуха, пахнущего угольным дымом и свободой.

— Я увольняюсь! — хрипло сообщил в пустоту и быстро, не оглядываясь, зашагал прочь, растворяясь в лабиринте питерских дворов.

Петляя по проулкам, чтобы убедиться в отсутствии хвоста, я добрался до угла, где к глухой кирпичной стене доходного дома лепилась дощатая будка лудильщика.

Старка уже собирался. Слышалось, как он гремит внутри железным засовом, запирая свои сокровища на ночь.

— Дядя Осип! — негромко окликнул я, подходя к приоткрытому окошку. — Не запирай пока. Дело есть. Срочное.

Из полумрака будки на меня глянуло хмурое, изборожденное морщинами лицо солдата.

— Сенька? — проскрипел он, щурясь от дыма махорки. — Ты чего? Починить чего надо? Так я смогу только с утра...

— Дело срочное. Пусти внутрь-то!