— Ныряем, — выдохнул я. — Быстро.

Мы просочились внутрь, в сырую, затхлую темень служебной лестницы. Здесь несло гнилым деревом, пылью и крысиным духом.

— Дверь прикрой, — шепнул я Васяну, который заходил последним. — Только чтоб не хлопнула.

Мы начали подъем. Ступени здесь были крутыми и скрипучими, рассчитанными на торопливую прислугу, а не на крадущихся воров. Приходилось ступать на самые края, вжимаясь в стену, где доски меньше «гуляли».

Поднялись на самый верх, упершись головами в низкий потолок. Я толкнул люк плечом. Он неохотно поддался, осыпав нас трухой.

Сквозь слуховое окно падал тусклый лунный свет.

Я подошел к толстой деревянной балке — третьей от трубы. Просунул руку в щель между деревом и кирпичной кладкой, проверяя глубину. Идеально. Сухо и незаметно.

Полез в карман и выгреб добычу, спрятал.

После чего повернулся к парням.

— Слушайте меня внимательно, — сказал, глядя каждому в глаза. — Это наш общак. На черный день. На подкуп, на еду, на побег — если прижмет.

— Общак... — повторил Васян, словно пробуя новое слово на вкус.

— Взять отсюда можно только с общего согласия. Кто крысятничать начнет — пожалеет. Поняли?

Они молча кивнули.

— Вот теперь всё. — Я отряхнул руки. — А теперь вниз. Через кладовку. И молитесь всем святым, чтобы Спиридоныч уже храпел в своей каморке.

Спуск прошел быстрее, но напряжение росло с каждым шагом. Мы шли по другой лестнице — той, что вела внутрь, в продуктовую кладовую.

Прокрались между мешками, стараясь не задеть пустые ведра, которые могли загреметь на весь этаж.

Выход в коридор. Самый опасный момент.

Я приоткрыл дверь кладовой на щель. Вроде тихо. Шепотом велел:

— Идем.

Мы выскользнули в холодный, гулкий коридор первого этажа и на цыпочках, гуськом, двинулись дальше мимо каморки дядек.

— Порядок, — выдохнул Грачик. — Пронесло...

— Заходим с рожами «кирпичом», — проинструктировал я. — Если кто проснется и спросит — ходили до ветру. Все разом.

Надежда проскочить незамеченными умерла через три шага, как только мы свернули за угол.

Прямо перед входом на табурете сидел Спиридоныч. Рядом с ним на тумбочке чадила керосиновая лампа.

Услышав наши шаги, он медленно поднял тяжелую голову. В глазах не было ни злобы, ни удивления — только усталость.

— Явились, — не спросил, а констатировал он. — Полуночники хреновы...

Мы застыли, как кролики перед удавом.

— Спиридоныч, мы... — начал Спица, мгновенно включая режим «бедный сиротка». Голос его задрожал, стал жалобным. — С работы... Задержали!

Легенда была так себе, шитая белыми нитками, но хоть что-то. Учеников действительно часто гоняли допоздна, и хозяева мастерских творили, что хотели. Это здесь никого не удивляло.

Дядька смерил нас мутным, тяжелым взглядом. Почесал небритый подбородок.

— Мастера, значит... Ну, допустим.

Перевел взгляд на Васяна, который старательно втягивал голову в плечи, пытаясь казаться меньше.

— С ними, — кивнул он на парней.

— Понятно. Опоздали, бывает. Завтра у мастера спрошу. А вот ты...

Он тяжело, с кряхтением поднялся с табурета. Тень качнулась на стене, накрывая меня с головой.

— А ты, Тропарев? Ты ж вроде у нас больной. «В лежку лежу, помираю», говорил? Утром подыхал, а к ночи воскрес?

Я выпрямился, стараясь выглядеть как можно увереннее. Врать надо было быстро и нагло.

— Так я лечиться ходил, Спиридоныч, — выдал заранее заготовленную ложь, глядя ему прямо в переносицу. — К бабке-знахарке, на Сенную. Она заговор сделала, чтоб завтра встать мог и в мастерскую пойти. Вы ж сами говорили — дармоедов не терпите. Вот я и пошел, через силу... Заплутал немного на обратном пути.

Спиридоныч поднялся и подошел ко мне вплотную. Керосиновая лампа качнулась в его руке, осветив мое лицо — грязное, с размазанной сажей под глазами. Он прищурился, разглядывая меня, как диковинного жука.

А потом вдруг потянул носом воздух. Раз. Другой. Шумно, с присвистом.

Его лицо изменилось. Усталое равнодушие сменилось недоброй, жесткой ухмылкой.

— К знахарке, говоришь? Лечиться?

Он ткнул толстым, пахнущим махоркой пальцем мне в грудь, в самую середину прокопченной у костра куртки.

— А чего ж от тебя, «болезный», дымом несет, как от бродяги с обжорки? А? Кострами лечился? Или, может, савотейки на углях пек?

Ну зашибись. Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу. Запах. Я совсем забыл про едкий дым костра под мостом, которым пропиталась одежда, пока мы ели раков. Алиби рассыпалось в прах. Сгорели мы, поймал дядька за руку, и крыть нечем.

К тому же в животе у Васяна громко заурчало — молодой организм требовал своего, не понимая драматизма момента. Этот звук в тишине коридора прозвучал как пушечный выстрел.

Спиридоныч тяжело вздохнул, будто я лично оскорбил его своей глупой, неумелой ложью.