— Всё ясно. Шлялись. Бродяжничали.

Он отступил на шаг, убирая руку с моего плеча, и махнул в сторону двери дортуара.

— А ну по койкам. Ужин вы пропустили — будете теперь животами бурчать до утра, чтоб неповадно было шляться.

Парни, не веря своему счастью, шмыгнули мимо него в спасительную темноту спальни. Я тоже потянулся за ними, надеясь, что отделался малой кровью.

Но в спину мне ударили слова, тяжелые, как приговор судьи:

— А ты, Тропарев, погоди радоваться. Завтра свое сполна получишь. Я Владимиру Феофилактовичу с утра доложу. Хватит с тобой нянчиться. Розги по тебе давно плачут. Завтра ввечеру, после работы, выпорем тебя так, что неделю на задницу сесть не сможешь. А теперь — пшёл!

Дверь захлопнулась за нашими спинами. Грохот засова оглушил в тишине.

Мы стояли в темноте спальни, слушая сопение сорока дрыхнущих пацанов. Воздух был тяжелым, спертым, пропитанным запахом немытых тел и ночных горшков.

— Сеня... — прошептал Грачик из темноты. Голос его дрожал, срываясь на визг. — Тебя ж завтра... Забьют ведь...

— Спи, — отрезал я не оборачиваясь.

И прошел к своей койке, не раздеваясь, упал на жесткий, бугристый матрас и уставился в невидимый потолок.

Розги. Завтра. Вечером.

Да охренеть.

Старый хрыч Спиридоныч думал, что делает мне хуже, заставляя ждать казни целый день. Это древняя тактика: ожидание боли ломает волю сильнее, чем сама боль. Человек начинает накручивать себя, трястись, представлять, как свистит лоза, как рвется кожа... И к моменту наказания превращается в дрожащее желе, готовое валяться в ногах и молить о пощаде.

Но Спиридоныч не знал, с кем связался. Просчитался.

«Нет, дядя, — мысленно усмехнулся я. — Я здесь не останусь. Хрен вам, а не моя спина».

Решение пришло само собой, простое и твердое.

Система собирается меня унизить. Сломать об колено. Превратить в послушного раба, который будет целовать руку, держащую розгу.

Не выйдет. Я не Сеня Тропарев. Мне доводилось переживать и не такое.

Надо валить.

Если бы пороли меня с утра — пришлось бы рвать когти прямо сейчас. А так у меня есть день. Целый рабочий день.

Я не уйду пустым. Мастерская Глухова — это железо. Там я смогу подготовиться, сделать себе «подарок» на дорожку.

Именно туда мне и надо. В последний раз.

В голове сложилась картинка.

Если я правильно все разыграю, выдержу смену, не сорвусь на Семена, буду изображать покорность и страх перед поркой, то выйду из мастерской с оружием в рукаве.

Так. А что ребятам сказать?

Я осторожно повернул голову. На соседней койке сопел Васян, раскинув мощные руки. Через три ряда, у стены, свернулся калачиком Спица. Грачик ворочался и бормотал что-то тревожное во сне.

Кольнуло где-то под ребрами. Жалость. Непривычное, забытое чувство.

Но брать их с собой нельзя. Куда? В бега? Васян заметный как слон, Грачик трусоват, Спица иногда болтает лишнее. Мы пропадем все вместе через два дня.

«Простите, парни, — мысленно произнес я, глядя на их силуэты. — Но тащить вас с собой сейчас я не могу. Надо сперва встать на ноги. А уж потом, если выживу, найду вас».

Общак на чердаке останется нетронутым. Не возьму оттуда ни копейки. Это мой им прощальный подарок. Если умные — найдут деньгам применение. Подкупят дядек, достанут еды. Если нет — значит, судьба такая.

С этими мыслями я уснул и, казалось, только закрыл глаза, как раздался удар палкой по спинке кровати. Возвещая начало моего последнего дня в этом аду.

Глава 10

Глава 10

— Подъем, саранча! — привычно заорал Ипатыч, врываясь в дортуар с черенком.

Дортуар зашевелился, заскрипел.

— Ты как, Сеня? — шепнул заспанный Спица, проходя мимо. Он виновато отводил глаза, зная, что меня ждет вечером.

Я посмотрел на него. И впервые за все это время улыбнулся — по-настоящему жестко, одними уголками губ.

— Отлично, — спокойно ответил. — Лучше всех.

Дальше последовали привычный ритуал умывальни и пустой завтрак.

На выходе из трапезной я поймал на себе взгляд Спиридоныча. Дядька смотрел с мрачным торжеством, уже предвкушая вечернее «воспитание».

Ну-ну.

«Смотри, смотри, дядя. Наслаждайся. Только розги свои можешь хоть в узел завязать. Вечером будешь пороть воздух».

Я вышел на улицу, вдохнул полной грудью. Ну что — в мастерскую! В последний раз…

В знакомые ворота я вошел под аккомпанемент привычного адского грохота. Казалось, сам воздух здесь состоял из металлической пыли, масляной гари, визга напильников и грохота десятков молотков. Пол под ногами мелко вибрировал, отдаваясь в подошвах неприятным зудом.

А тут меня уже ждали!

Жига стоял, прислонившись бедром к массивному дубовому верстаку, поигрывая коротким железным прутком. Увидев меня, он расплылся в широкой, довольной ухмылке. Его лицо все еще носило следы нашей встречи: переносица казалась опухшей и синеватой.