Я подскочил к ней, хватая за холодное запястье. Времени на сантименты не было. Если этот боров очухается или на шум прибегут другие — нам конец.

— Бежим! — рявкнул я ей в лицо. — Быстро!

Мы пробежали всего на полсотни шагов, завернув за угол, когда девчонка вдруг уперлась. Она затормозила так резко, что подошвы проскользили по грязи, и попыталась вырвать руку из моего захвата.

— Пусти! — задыхаясь, крикнула дурында. Глаза на мокром от слез лице казались бешеными. — Корзина! Там же корзина с шитьем осталась!

Я дернул её на себя, не давая рвануть обратно.

— Те чё, жить надоело?! — рыкнул я. — Плевать на корзину! Уходим!

— Ты не понимаешь! — Она вцепилась в мой рукав с неожиданной силой. — Там заказ! Батистовое шитье для барыни! Если потеряю, мне век не расплатиться! Хозяйка в долговую яму посадит!

Да ёп твою мать!

Я заглянул ей в глаза и увидел, что девчонку трясет уже не от страха перед мужиком, который только что пытался её изнасиловать. Это был другой страх. В этом веке экономическое рабство пугало почище любого ножа.

В этот момент за углом послышался тяжелый, сбивчивый топот. Я напрягся, сжимая кистень. Но из темноты вынырнули свои.

— Сеня! — выдохнул Васян, тормозя юзом. — Ты его... того? Убил?

В их глазах я читал смесь дикого восторга и страха. Они видели, как рухнула та гора мяса.

Девчонка снова дернулась в сторону тупика.

— Сам схожу, — отрезал я, принимая решение. — Один. Так тише будет. Васян, держи её. Если кто чужой: гаврила или фараон, — появится, хватайте девчонку в охапку и тикайте сразу. Меня не ждите.

После чего развернулся и нырнул обратно в темноту.

В тупике было тихо, только снизу доносилось булькающее, хриплое дыхание. Мастеровой лежал в той же позе — мордой в грязи, раскинув руки.

Я подошел не таясь. Присев на корточки, потрогал шею. Жилка бьется. Ровно, мощно.

«Жить будет, — хмыкнул про себя. — Просто свет выключили. Скажи спасибо, что я тебя в грязи не утопил, урод».

Но и уходить пустым не хотелось, раз пришлось возвращаться.

Оглянувшись, я быстро начал шмонать его одежду.

В кармане широких портов звякнуло. Пальцы скользнули внутрь, нащупывая металл. Я выгреб все подчистую.

В темноте не разглядеть, но на ощупь — пятака три меди и что-то покрупнее. Серебро. Кажется, ламышник — полтинник.

Негусто, но для сирот целое состояние.

Небрежно ссыпав монеты в карман, я прижал их ладонью, чтобы не звякали. Совесть молчала. Этот ублюдок только что хотел сломать жизнь девчонке. Считай, легко отделался.

Оглядевшись, я поднял валявшуюся у стены плетеную корзину.

Грубо затолкав материю обратно, бросил последний взгляд на поверженного гиганта и быстрым шагом направился к выходу.

— Ну что? — шепотом спросил Грачик, когда я вынырнул к ним.

Увидев корзину в моих руках, девчонка всхлипнула.

— Проверяй, — коротко бросил я, сунув ей добычу. — Всё на месте?

Она судорожно ощупала сверток.

— Да... Вроде да. Грязная немного сбоку, но шитье цело... Господи, спасибо...

— Тебя как звать-то? — глянул я на нее.

— Варя, — протянула она.

— Пошли отсюда, — скомандовал я. — Быстро. Веди, красавица. Куда тебе этот клад доставить надо? Проводим. Одной тебе сейчас только на беду напороться.

Варя кивнула, трогательно, как ребенка, прижимая корзину к груди.

Поминутно оглядываясь, мы двинулись прочь с проклятого места.

— Ох, дура я, дура я набитая... — бормотала Варя, пока мы почти бегом направлялись к набережной Фонтанки. — Думала срезать через дворы. Хозяйка, мадам Попова, ужас как серчает, если срок пропустишь!

Она прижимала корзину так, словно там был не кусок тряпки, а золотой слиток.

— А там батист! — повернула Варя ко мне бледное, все еще перепачканное грязью лицо. — Тончайший, французский! Две ночные сорочки шитые. Если бы этот ирод их порвал или запачкал... Я бы год бесплатно спину гнула, отрабатывала!

— Ладно, все уж позади, — буркнул я. — Ты лучше скажи, нам долго еще пилить? Темнеет. В приют опаздываем, ворота скоро на засов.

— Да вот, рядом! — махнула она рукой. — Доходный дом купца Елисеева, черный ход. Сдаю работу и... ой, мамочки, а вы что, приютские?

— С «Шаховского», — подал голос Спица, шмыгая носом.

Варя споткнулась на ровном месте и посмотрела на нас с какой-то новой, острой жалостью.

— Приютские... Я сама в том году с Ольгинского выпускалась. Знаю, как у вас там... не сахар.

Мы вышли на широкую улицу. Здесь уже горели газовые фонари, а булыжник был уложен ровно, без зияющих ям. Варя юркнула в боковую подворотню, ведущую к черному ходу богатого дома.

— Ждите здесь, — шепнула она, поправляя сбившийся платок. — Прислуге через парадное нельзя. Я мигом!

Она скрылась. Мы остались в сыром, гулком колодце двора.

И тут нас накрыло.