Он прищурился. Слово «фраер» было южным, одесским, но, видимо, уже добиралось до Питера через гастролеров. Он что-то почуял.

— Ишь, какой… А я гляжу, ты не простой, хоть и шкет. Где нахватался?

— Жизнь научила, — уклончиво ответил я. — Короче. Мы жрать хотим. В натуре... тьфу, в смысле, кишки к спине прилипли. Вот и шастаем. Ходим, никого не трогаем. Если задели чем — ну, извиняй, не со зла. Не знали, что вы это место держите. Чего нам бодаться-то?

Я сделал паузу и кивнул наверх, туда, где за пакгаузами виднелись фуражки охраны.

— Опять же, казачки тут у вас под боком… А ну как услышат, что мы шум подняли? А мы-то и впрямь приютские, казенные. Будете нас бить — прибегут. Загребут всех, — давил я. — Нас-то просто выпорют, не привыкать. А вас? В дядин дом[3] сдадут. Или в варнаки запишут, если старые грешки найдут. Оно тебе надо, Кремень? Из-за пары драных штанов свободой рисковать?

Последний довод про тюрьму явно произвел на Кремня впечатление. Я не просил, не угрожал. Просто выдавал расклад. Он молчал, изучающе глядя на меня.

— Да давай их ашмалаем[4]… — высунулся было вновь мелкий шпендрик, но Кремень не глядя сунул ему в рожу грязную пятерню, и тот, пискнув, скрылся за спинами.

— У кого брать? — Я развел руками, показывая наши казенные обноски. — В приюте голяк. Шаром покати. А тырить на улице… Ты ж видишь, что кругом. Чуть что — в околоток потащат. А нам это без надобности. Мы не драться сюда пришли, — продолжал я, чувствуя, что лед тронулся. — Ты знаешь, как кормят в приюте? Водой пустой. Зачем нам с вами сцепляться? У вас тут река, рыба! Маза[5] есть.. Вместе.

— Маза… — протянул Кремень. — Так вы мазурики, что ль?

Ну, наконец-то, дошло. Определил в «свои», хоть и с натяжкой. Слово «мазурик» было самым верным. Плут, воришка, свой человек.

— Фартовые[6] мы, — твердо сказал я. — А на шмот наш не смотри.

Кремень спрятал свое стекло в карман.

Напряжение сменилось осторожным, хищным любопытством.

— Ну, коли так… — Он смерил меня взглядом, в котором уже не было желания немедленно пустить мне кровь, зато проснулся коммерческий интерес. — Отчего и не погуторить? Только, чур, если арапа заправляешь [7]— я тя сам гостинцем отоварю! — Он кивнул на своих ребят, и я увидел, как один из них неохотно разжал кулак, в котором лежал увесистый булыжник.

— За слова отвечаю, — коротко бросил я.

Кремень сплюнул под ноги.

— Ну, пошли, Пришлый… — хмыкнул он, оценивающе оглядывая нашу четверку. — Раз голодный, значит, пошли, похрястаем. Глянем, чего будет.

Васян напрягся, сжимая кулаки, но я остановил его коротким, тяжелым взглядом. Это было приглашение… или проверка на вшивость. И мы молча пошли за местными, нырнув в узкий, пахнущий сыростью пролом в кирпичной кладке. Их место оказалось прямо под мостом, перекинутым через Обводный.

Нас встретила стылая сырость, смешанная с едким дымом от костерка, тлеющего в углу на груде закопченных кирпичей. Тут же в беспорядке валялись кучи грязного тряпья, какие-то доски, дырявые ведра — все, что тащит в нору городская крыса.

На огне, подвешенный на проволоке, чернел мятый котелок, в котором бурлило варево. Один из босяков сбил с него крышку палкой. В нос ударил густой, терпкий дух.

Не ресторан «Максим», конечно. Вареные раки! Красные, исходящие паром.

Кремень выудил одного, самого крупного, обжигая пальцы, и небрежно протянул мне.

— На, похрястай, раз брюхо свело.

Я принял угощение. Спокойно, без суеты оторвал хвост, очистил от хитина и впился зубами в белое, упругое мясо. Желудок тут же свело сладкой судорогой. Ни один лангуст под соусом термидор в Рио не казался мне сейчас таким вкусным, как этот рак, выловленный в Обводном канале и сваренный без щепотки соли.

— Думал, в приюте-то сытнее, — хмыкнул Кремень. Он уселся на какой-то перевернутый ящик, явно украденный из лавки, и принялся с хрустом дробить панцирь, поглядывая на нас.

— Казенные харчи, все дела. Баланда серая, — ровно ответил я, выплевывая кусок панциря. — Вода с капустным листом. Тарелку заставляют вылизывать, чтоб добро не пропадало, а толку-то.

Грачик, видя, что нас не бьют, а кормят, осмелел и подошел к огню, грея руки:

— У нас за лишнюю крошку хлеба, если дядька увидит, — в карцер на ночь. На голый камень, в темноту.

Один из босяков, щербатый, криво усмехнулся, вытирая нос рукавом:

— Зато у вас крыша есть. И не дует. А мы как псы: где ночь застанет, там и логово. Летом еще ладно, можно и в обжорке[8] перекантоваться, а вот зимой… Зимой, братцы, дубаря даем десятками.

— Зато вас не порют дядьки по субботам для острастки, — мрачно буркнул Васян, машинально потирая спину.

— Нас не порют, — согласился Кремень, высасывая клешню. — Дядек над нами нету. Зато нас кто хошь учит. И гаврила[9] метлой, и гужеед кнутом перетянет, если под колеса сунешься. А уж фараоны… Без всяких правил. Кому как повезет — кто в канаву, а кто и на погост.