Я продиктовала Дарье номер Игната, и она несколько раз повторила его шепотом, заучивая. Потом, собрав до конца кашу и протерев пол от чая, выскользнула из палаты, оставив меня в одиночестве. Я сидела на кровати, наблюдая, как по стене ползет луч солнца. Ждала. Молилась. Мысленно разговаривала то с мамой, то с Игнатой. Потом провалилась в тревожный сон. Почему-то снились бабушка Галя и Оксана, которые сидели за столом, накрытым клетчатой скатертью, и пили чай. Я хотела сесть рядом с ними, но они недовольно замахали руками – велели уходить и не мешать им. «Погуляй лучше, воздухом подыши», – сказала Оксана, держа в руке любимый бокал. «Нечего тебе тут уши греть», – ворчливо подхватила бабушка Галя, а я удивилась – раньше, когда я была мелкой, бабушка Галя Оксану терпеть не могла. А теперь сидят и болтают, как лучшие подружки.

Меня разбудила боль – кто-то сдернул меня с кровати, и я с размаху упала на пол, ударившись локтем. Распахнула глаза и вскрикнула – меня ударили по животу, от чего перед глазами появились красные искры. Затем меня схватили за ворот пижамы и рывком подняли вверх.

Передо мной навис Стас – он был в ярости, его глаза налились кровью, ноздри трепетали, а рот искривился, словно от отвращения. Он напоминал мне помесь быка и свиньи, в которого вселился. темный дух

– Что, тварь, решила весточку передать Елецким? – ласково осведомился Стас.

Я перестала дышать. Нет. Только не это. Моя надежда. Мой последний шанс… Все пропало.

Голова закружилась – но не от боли в теле, а от ужаса, который охватил меня. Меня будто затягивало в черную дыру, лишая остатков воли.

– Эту дуру-медсестрчику засекли, когда она пыталась позвонить Елецкому, – все так же ласково проговорил этот урод. – Такая же тупая овца, как и ты. Вы, бабы, вообще, тупорылые. Одно только можете – под мужиками лежать. И на что ты надеялась, когда ее подговорила? На что, Ярочка? Девочка моя хорошая? Что Елецкий прибежит тебя спасать? Да ты для него сдохла, как и мать. Может, он и сам скоро сдохнет. – Видя, каким сделалось мое лицо, Стас с удовольствием продолжил: – У отчима проблемы с сердцем, довели вы его с матерью. Многие уже знают, многие надеются, что не выкарабкается. Говорят, что все достанется его сыночку. Но этот выродок малолетний империю папаши не потянет. Он кто? Мажор, которому все на золотом блюдечке с голубой каемочкой приносили. Такие не знают, что такое настоящий бизнес. А все твоя мать виновата. Не стоило ей со мной играть. Отдала бы сразу всю информацию, я бы отпустил ее с миром. Но нет, начала играть со мной. Еще и на разборки поехала. А потом Владу, стерву эту, увезла с собой. Знаешь, милая, это карма. Папашка твой и ее, и тебя около моего дома подкараулил. Погнался за ней, видать, вот и авария получилась. А я вас обеих спас. Иначе бы тоже сгорели. Так что вы мне теперь по гроб должны, обе. Только ты, милая, неблагодарная тварь. Решила, что обыграешь меня? Меня? Меня? – Взревев, Стас снова меня ударил – несколько раз. А потом отбросил в сторону, как тряпичную игрушку.

Я сжалась в комок, закрывая голову – это все, на что я была способна в эти мгновения. А Стас вдруг сел на мою кровать и сказал с усмешечкой, от которой заледенела кровь в жилах:

– Раз ты не понимаешь по-хорошему, Ярочка, будем по-плохому. Делаешь фигню ты, а страдать будет мать.

– Что? – прошептала я с трудом. – Нет, нет, нет… Пожалуйста…

Не отвечая мне, Стас позвонил кому-то и сказал, глядя на меня.

– Мать ведь всегда в ответе за своего ребенка, да? Сломай нашей Леночке что-нибудь. Яра очень плохо себя ведет. Ну очень плохо. Только связь громкую сделай, чтобы она слышала.

Раньше я не знала, что такое настоящий холод, теперь же превратилась в кусок льда. Холодную глыбу с замерзшим сердцем. Я не могла шевелиться, говорить и даже дышать. Просто сидела на полу и смотрела на Стаса, пытаясь принять услышанное. Но не могла.

А потом я услышала, как кричит мама. Страшно, протяжно, с невыносимым ужасом, от которого зазвенело в ушах, а в глазах потемнело. Я замотала головой, пытаясь сказать: «Нет, пожалуйста, нет, не надо, я прошу вас». Но вместо этого из горла вырвался только хрип.

Меня начало бить крупной дрожью. Я упала на колени перед хмурым Стасом. Впервые в жизни встала перед кем-то на колени. Но мне было плевать на то, унизительно это или нет. Я просто хотела спасти маму, мою бедную маму. Только бы ей было не больно, только бы она не страдала. Пусть это буду я, прошу, но не она. Наверное, это была истерика. Или припадок. Не знаю. Я перестала чувствовать себя, понимать, кто я есть и чего хочу.

Я подползла к Стасу, схватила его за ногу и жалобно замычала, пытаясь просить пощады. Звуки не складывались в слова, движения были рванными. Я умоляла его, как могла, чтобы они больше не делали маме больше, а он молча наблюдал за этим. Без удовольствия, но с равнодушием.

– Что вы с ней сделали? – раздался возмущенный голос моего врача. – Что вы делаете с пациенткой?!

– Учу, – огрызнулся Стас.

– Чему?!

– Послушанию.

– Я вас очень прошу, уйдите. Вы же видите, в каком она состоянии! – в голосе доктора слышалось беспокойство. – Ей нужен покой! Завтра операция!

– Вколите ей какой-нибудь наркоты, – махнул рукой Стас. – У вас тут всякого дерьма полно. Успокоится.

Он склонился ко мне и негромко сказал: