Я не хотела причинять боль Кейну, и все же я это сделала.

Я бежала так быстро, что ступни хлестали по лесной подстилке, а из пересохшего, онемевшего рта с хрипом вырывалось дыхание.

Я не хотела бросать Ли или Райдера, и все же я бросила.

Пока он не достиг голой поляны. Скалы и мох с одной стороны, река напротив. Бежать больше некуда. Он дышал, как собака.

Я извлекла свой клинок из-за спины, и он пропел мне в приветствии.

Я не хочу умирать.

И все же, я умру.

— Тебе и не придется, — пронесся сквозь ночь голос Лазаря, и мне послышался в нем наконец-то страх. — Мы еще можем пойти вместе и перестроить этот никчемный мир.

Я направила клинок.

— Я знала, что в конце концов ты испугаешься, — прошипела я ему. — Величайший трус из всех.

Он ответил яростным ревом, и в мою сторону полетели ледяные стрелы. Их было так много, что я успела рассечь лишь половину Клинком Солнца, остальные впились мне в тело под кожаной броней, оставив шрамы на деревьях позади.

Мои конечности взвыли от боли.

Но мое тело заживало быстрее, чем я успевала это ощутить. Мгновенно зияющие раны на боках и животе сомкнулись. Кость восстановилась. Кожа срослась.

Сила клинка — мы были едины. Его нельзя было уничтожить, и меня тоже.

Даже когда Лазарь читал мои мысли, предвосхищая каждый мой удар — когда он выбил у меня почву из-под ног и швырнул меня на землю, и кожа на коленях под кожаными поножами разорвалась, — я заносила клинок, метала лайт и уворачивалась от его атак.

Со лба капал пот, заливая глаза, руки и ноги были мокры от крови, а порванная кожа шевелилась при движении, срастаясь обратно. И сквозь навернувшиеся слезы я ринулась на Лазаря, обрушив на него клинок с тяжелым клекотом. Каждое движение оружия рассылало по поляне нежные лучи сияния. Словно отблеск жаркого летнего солнца на чистом зеркале — ослепительные и мягко лучистые.

В его руке материализовался меч из чистого льда — не палаш43, а тяжелый клеймор44 — карающее оружие. Он был прочнее любого, что я встречала, когда он обрушился на мой клинок. Мы сходились и отскакивали друг от друга, древний лед и священный камень скрежеща и вспыхивая в кромешной тьме.

От силы его удара я рухнула, мои колени согнулись против моей воли, клинок вырвался из моей руки и заскользил по снегу.

В ушах звенело, боль нарастала так остро…

Я едва успела возвести вокруг себя щит еще раз, когда его следующий удар обрушился в ствол дерева, прямо туда, где была бы моя голова. Все же, даже под моим щитом, от удара у меня заболела челюсть, и я изо всех сил старалась встать на дрожащие ноги.

Мой клинок поблескивал в бледном свете, всего в футе — может, в двух — от меня.

Но Лазарь был уже там, поднимая его. Он замахнулся этим клинком, моим клинком, на меня, пока я не оказалась отступающей все дальше и дальше и дальше, между деревьями и карабкаясь по камням, пока спиной не врезалась в кору дуба, кости взвыли от силы — и осела под собственным весом.

— Вонзи его, — взмолилась я. — Сделай это.

Лазарь сузил безжалостные серебряные глаза. Он тоже запыхался.

— Думаешь, это убьет меня? В пророчестве сказано иначе.

Но был шанс, что клинок может работать в обе стороны. И это было все, что у меня осталось.

Мой лайт иссякал, и мои легкие горели от напряжения. Я чувствовала вкус крови…

Конечности горели, а кожа, повсюду, — сырая, обновленная, незажившая.

А он был крупнее и намного сильнее, и очень маленькая, испуганная часть меня начинала сомневаться, что я смогу физически одолеть его.

С последним яростным взглядом, быстрым, как гадюка, он направил мой собственный клинок в мое сердце…

Остановленный лишь моими дрожащими, простертыми руками, вцепившимися в могучий Клинок Солнца, даже когда он легко разрезал мою плоть, кровь хлынула на мои ладони и на сталь. Даже когда Лазарь налегал, давил сильнее, вырывая мучительный крик из моих губ.

Но мои руки заживали — заживали, пока они разрывались — питаемые силой моего оружия, даже находясь в его хватке. И с каждым шагом Лазаря, заставляющим меч приближаться к моей груди, я поднимала клинок выше, выше, еще выше, пока собственная близость Лазаря — его сияющее, самодовольное высокомерие — не стала его приговором. Я вырвала оружие прямо из его рук.

Стонущий стон короля Фейри мог быть самым прекрасным, победоносным звуком, что я когда-либо слышала.

Мгновение ужаса в тех коварных серебряных глазах, и затем он отступил.

Мое сердце бешено колотилось. И не от страха или всей этой боли или адреналина.

А от триумфа. Поскольку я знала это костями — я его поймала.

— Почти, — признал он, прежде чем порыться в своих собственных серебряных кожаных доспехах и вытащить маленькую светящуюся стеклянную ампулу.

Ампулу, которая взывала ко мне. Пела мне.

— Это мое… — выдохнула я, прежде чем успела осознать смысл слов.