Я молча киваю, хотя она не видит моего лица, и срываюсь с места. На стене висит опечатанный шкаф с промаркированными лунными кристаллами. Нахожу контейнер с хелатором ферриоксина, хватаю его и влетаю в герметичный бокс, створка которого отъезжает по нажатию кнопки. Оказавшись в изоляции, я достаю из карманов защитного костюма флакон с нексенолом и контейнер с вольтракситом. Раскладываю всё на манипуляционном столе. Нексенол неподвижен и не испускает света: лишённый контакта с водой, он теряет реакционную способность. Зато вольтраксит мерцает ровным переливчатым сиянием.

— А теперь стоять смирно, сука, пока я взламываю этот чёртов…

Я щёлкаю тумблером и наглухо вырубаю коммуникатор. Мне нельзя отвлекаться ни на единую долю секунды: время утекает сквозь пальцы, любая осечка обернётся катастрофой.

В этой стерильной изоляции мой пульс наконец выравнивается. Точнейший контроль дозировок. Сверка показателей. Следование строгим протоколам. Мой персональный, упорядоченный мир.

Это единственная стихия, в которой я чувствую себя уверенно. Руки перестают дрожать, стоит мне полностью сосредоточиться на задаче. Пальцы двигаются выверенно и быстро: откупоривают ёмкости, берут калиброванные дозаторы с математической точностью.

Малейшая ошибка помножит на ноль всю операцию, а у меня нет ни лишних секунд, ни запасных реагентов для повторного синтеза. Реакция требует времени: соединение должно созревать на протяжении как минимум двух часов. А затем потребуется ещё тридцать минут, чтобы провести холодную стабилизацию и безопасно запечатать готовую сыворотку в контейнеры костюма.

Времени у нас катастрофически нет.

Я принимаюсь за работу немедленно. От дикого напряжения лоб покрывается испариной, но первые реагенты вступают в реакцию без сбоев. Главная угроза — нексенол. Нестабильный и смертельно опасный. И единственный, способный остановить эту катастрофу.

Затаив дыхание, я смачиваю соединение и загружаю его в миксер; взвесь начинает оформляться, вспыхивая характерным пульсирующим свечением. Я врубаю защитный фильтр скафандра на максимум: над чашей поднимается невесомый, плотный и бархатистый пар, который на этой начальной фазе ядовит. Один вдох станет смертным приговором: лёгкие моментально спазмируются и свернутся. По протоколу положено выждать целый час, чтобы токсичные испарения осели без остатка, однако я буду готовить раствор прямо сейчас. В сущности, это ничем не отличается от замеса хлебного теста: правила предписывают дать опаре отстояться несколько часов, но отправить её в печь можно и спустя считаные минуты. Именно так я и поступаю.

Я запускаю центрифугу, выставляю температурный режим и таймер и шумно выдыхаю через фильтр. Выкручиваю обороты далеко за пределы допустимых норм; металл надрывно гудит и вибрирует, протестуя против перегрузки, зато время очистки сократится с получаса до пятнадцати минут.

Самое сложное позади. Теперь остаётся только ждать. Я снова включаю коммуникатор:

— Как у вас там дела? — спрашиваю я, не сводя глаз с дребезжащего прибора.

— Я почти взломала замок.

— Это безумие! Вы обрекаете нас всех на верную смерть! — слышу я панический визг учёного.

— Как же жаль, что у меня нет под рукой одного из кляпов Умбраля, — огрызается Флавия.

Пока химическая реакция идёт своим чередом, я с тревогой сверлю взглядом центрифугу: та сотрясается с такой бешеной силой, словно готова взорваться в любую секунду.

— Всё куда хуже, чем мы думали.

Голос Катарины звучит глухо и заставляет меня мгновенно подобраться:

— О чём ты? — требую я ответа.

— Вы не понимаете, что натворили! Вы обе просто конченые!..

Внезапный обрыв связи подсказывает: кто-то из повстанок вырубил его точным ударом. Пожалуй, так даже лучше, хотя мне смутно жаль его. Он отчасти напоминает меня прежнюю. Заперт в лаборатории, проводит бесчеловечные опыты ради абстрактного «процветания Селестары». В блаженном неведении… А может, он всё прекрасно понимает. Может, он вовсе не безвольная кукла, какой была я. В конце концов, он добровольно препарировал того несчастного.

В эфире сухо щёлкает выстрел.

Аппарат издаёт щелчок фиксатора, и я предельно аккуратно переливаю полученную эмульсию в подходящий сосуд. Толстостенное закалённое стекло, способное выдержать любые перегрузки в пути. Я заранее приготовила для него защитный тубус. На металле выбита правительственная маркировка — клеймо, от которого внутри вспыхивает глухая ярость, но я заставляю себя оставаться абсолютно невозмутимой.

Я выхожу из герметичного бокса. Передо мной застыли обе мятежницы: костюмы с ног до головы забрызганы кровью, под ногами лежит учёный без сознания. Оглядевшись внимательнее, я натыкаюсь взглядом на тело мутировавшего дисформа, распростёртое в расползающейся багровой луже. Я перевожу глаза на девушек. Катарину бьёт крупная дрожь; Флавия бережно сжимает её предплечье, пытаясь успокоить:

— Мы ничем не могли ему помочь, и ты сама знаешь это лучше других. — Хакерша замечает меня. — Надо убираться отсюда к чертям собачьим. Я не могу заглушить тревогу.

Пока мы бежим по коридорам обратно к выходу, меня накрывает волна чувства, к которому я совершенно не привыкла: вина.