На его исполинских руках узлами вздулись сухожилия — кажется, ещё немного, и разорвутся к чертям, — но прямо поверх них я замечаю искорёженное металлическое звено. Почерневшее, полуразрушенное, оно намертво впаялось в мутировавшую плоть уродливым ошмётком. Но я узнаю его безошибочно. Точно такая же цепочка висит у меня на шее — подарок матери перед тем, как нас разбросало по свету.

Я снова заглядываю ему в глаза.

Кобальтово-синие.

Точь-в-точь как мои.

Точь-в-точь как у Вика.

Мне хочется орать. Выть от бессилия. Всё разом.

Потому что в этот дикий, омерзительный морок невозможно поверить. Рассудок просто отказывается принимать это дерьмо. Я пячусь назад, скользя по мёрзлой земле, а чудовище тяжело оседает на задние лапы.

Я судорожно вглядываюсь в морду твари, пытаясь нащупать хоть одну знакомую черту брата, но нет… Нет, этого не может быть. Только не он…

«…опыты над людьми…»

Воздух со свистом вырывается из лёгких. Я спотыкаюсь, кручу головой в сторону распахнутого шлюза лаборатории. Пытаюсь найти разгадку в поведении Изз — но её и след простыл.

«Мутация десятой степени».

Монстр снова изрыгает утробный рёв; снежный вихрь взмывает вокруг него крутой воронкой. Он сверлит меня налитыми кровью глазами, в которых я больше не способен видеть чудовище, потому что…

«Это не может быть Вик».

Он нависает надо мной. Его грудь закована в ороговевшую каменную броню, а из глубины пробивается пульсирующее сияние. Оно бьётся ровными толчками — точно сердце. Если, конечно, у твари, что стоит передо мной, вообще способно биться сердце.

И вот тут моё собственное сердце пропускает удар. На его коже проступают борозды, которые я узнаю из миллиона других, пусть даже мутация растянула, изуродовала и смазала их до неузнаваемости.

«В» и «Н», переплетённые в замысловатый узор вокруг знака бесконечности. А внутри петли — число одиннадцать. Месяц и день, когда мы оба появились на свет с разницей в шесть лет.

Из моей глотки рвётся крик, который тут же тонет в ответном рычании монстра.

Меня накрывает не просто ужас от осознания, что эта тварь — мой брат. Меня раздавливает чудовищный вес предательства. Она знала. Знала с самой первой секунды. Потому-то она так среагировала на мой кулон. Потому позволила увязаться за ней. И именно поэтому заявила повстанцам, что знает, как обвести монстра вокруг пальца.

«Ты же её вообще не знаешь». Голос друга эхом звенит в ушах.

Алверон был прав. До последнего слова. Я оказался слепым кретином. Она ни на миг не была моей пленницей — это она всё время дергала за ниточки. Точно так же, как Арно манипулирует всем Иберионом.

Слепая ярость заливает глаза, но я заставляю себя вдохнуть. Переключаю тумблер рации на внешнее вещание, чтобы мой голос разносился над пустошью.

— Вик! — кричу я, глядя прямо на чудовище. — Это я! Нил!

Монстр заносит пудовый кулак для сокрушительного удара — и вдруг замирает на полудвижении. В нём обязано остаться хоть что-то от моего брата.

«Мой брат».

Слово комом встаёт поперёк горла.

— Вик, мне так жаль… — Слёзы полосуют щёки, смывая злость. Я опускаю лунный пистолет и делаю шаг к нему.

Меня колотит. От жалости. От бешеной злости. Меня ломает боль, которую я не хочу понимать и которую не желаю впускать в себя. Это мой брат. Изуродованный, превращённый в ночной кошмар. Но это он.

— Помнишь, когда мы жили в ядре, ты клялся, что никогда меня не оставишь? — Я цепляюсь за остатки самообладания, лишь бы голос не сорвался на сиплый вой.

Он стоит не шелохнувшись, не отрывая от меня взгляда. Может, начинает узнавать?

Я продолжаю сокращать разделяющие нас метры, медленно поднимая раскрытые ладони в жесте мира:

— А помнишь, мама заставляла нас спать с распахнутыми окнами, чтобы внутрь струилось сияние, потому что я до смерти боялся темноты? Ты всегда говорил, что этот свет — наш щит. Что пока он горит, с нами ничего дурного не случится.

Чудовище смотрит на меня. В его глазах — тех самых, знакомых с детства глазах — на мгновение вспыхивает искра, которую я отчаянно принимаю за узнавание. Поднятая надо мной ручища начинает мелко подрагивать, словно он ведёт войну с самим собой. Или с тем чудовищем, в которое его замуровали палачи.

— Ты помнишь, Вик? — Голос окончательно срывается, но я делаю ещё шаг. — Ты обещал быть рядом. Всегда.

Молчание становится физически невыносимым. Клубы его морозного дыхания обволакивают меня с головой. Каждый шаг к нему ощущается как прыжок в бездонную пропасть.

На долю секунды мне чудится, что чудо произошло. Что он вспомнил. Что сейчас он опустит лапу и… а что дальше?

Меня разрывает на тысячу осколков. Потому что Вика больше нет. И спасения нет.

В настоящей жизни никакой свет ни от чего не спасает, а клятвы моего старшего брата разбиты в пыль — точно так же, как разбит я сам.

Кулачище Вика взмывает ещё выше, наливаясь сокрушительной, первобытной мощью. Весь мир вокруг замирает в нелепом стоп-кадре, которого на самом деле нет.