В полумраке была видна аккуратная комната с мебелью — немного старомодной и консервативной, примерно такой он и ожидал. Кухня открытой планировки со столешницей. Над камином большой семейный портрет: художник, похоже, использовал ту же фотографию, что была в статье в сети. Глаза Боба привыкали к темноте, и он понял: то, что сперва принял за обычный стул, стоящий в глубине комнаты спинкой к нему, — инвалидное кресло. В нём кто-то сидел. Солнце блеснуло на гладких светлых волосах, спадавших по спинке кресла. Боб крикнул:

— Эй!

Никакой реакции. Решив, что голос утонул в шуме газонокосилки, он постучал по стеклу. Ничего. Человек сидел совершенно неподвижно. Может, просто спит. Боб попробовал дверь веранды. Не заперта.

Боб открыл дверь. Настойчивый, пронизывающий рёв двигателя газонокосилки ворвался в комнату вместе с ним. Фигура в кресле не шевельнулась. Боб подошёл. Сглотнул. Вспомнил слова Майка: моя работа — замораживать воспоминания, сохранять их в твёрдом виде. Но в этом есть что-то нездоровое.

В голове взвизгнули истеричные скрипки. Боб протянул руку и коснулся плеча сидевшего в кресле. Фигура медленно повернулась — и, как в кино, раздался крик. Рот женщины был открыт. Кричала она. Выдернула наушники так резко, что провод выскочил из телефона на коленях и упал на пол. Боб услышал тихое жужжание классической музыки.

— Боже мой, вы меня до смерти напугали! — воскликнула женщина. — Вы кто?

45 Портрет, октябрь 2016

— Простите, я звонил в дверь, — сказал Боб женщине в инвалидной коляске. — Боб Оз. Я друг Майка. Он дома?

— А, вот как, — сказала она, тяжело дыша и прижимая ладонь к груди. — Дайте мне минутку прийти в себя. Боюсь, вы с Майком разминулись, он только что уехал.

— Не сказал куда?

— На работу. Клиент должен забрать лабрадора, над которым он работал.

Боб кивнул, разглядывая её. На вид ей было за пятьдесят; одета она была сдержанно, почти старомодно, как и Майк.

— Кажется, я где-то видел вашу фотографию, — сказал он. — Вы, случайно, не…

— Эмили Лунде, — сказала она, протягивая руку. — Сестра Майка.

Он пожал ей руку.

— Ну конечно. Вы ведь тоже таксидермист?

— Да.

— Приехали погостить?

Она удивлённо посмотрела на него снизу вверх.

— Нет. Я здесь живу.

— Понятно. И давно?

— Да, довольно давно. С тех пор как… — Она кивнула на семейный портрет над камином.

— Ах да, — сказал Боб. — Трагедия.

— Да. Чаю или кофе? — Она улыбнулась. Похоже, улыбалась она легко. И смеялась тоже. — Это всего минута, — сказала она, заметив, что он смотрит на часы. — Признаюсь, я люблю компанию. Здесь легко такой стать. А Майку можно позвонить.

— После чая позвоню, — сказал Боб.

Она довольно кивнула и подкатила к кухонной столешнице, а Боб принялся разглядывать портрет.

— Рассеянный склероз, — донёсся голос Эмили, набиравшей воду в чайник.

— Что?

— Вы ведь гадаете, почему и я, и дочь Майка в инвалидных колясках. У бабушки тоже был рассеянный склероз.

— Понятно. Значит, это наследственное?

— Отчасти да. Нашей семье не повезло.

Боб смотрел на лица на портрете. Ни на одном ни тени сомнения. Они верили в светлое будущее. В то, что все проживут долгую и счастливую жизнь.

— Значит, это вы сидите дома и готовите котлеты в коричневом соусе? — спросил он на ломаном норвежском. Эмили снова рассмеялась.

— Да, мама нас научила. А по какому делу вы к Майку?

Боб подумал, что ответить.

— Да так, забрать кое-что. Он обещал дать попользоваться.

— Что именно?

— Винтовку.

— А. Так он её с собой взял. Может, не так вас понял и решил, что вы встретитесь в магазине?

— Может быть, — сказал Боб. В её открытом лице не было ни тени подозрения. Наверное, оттого его и кольнула совесть. — А где он её держит?

— Винтовку? У себя в комнате.

— Можно я посмотрю? Хочу убедиться, что он не забыл патроны.

— Патроны?

— В прошлый раз забыл.

— Даже не знаю. Я к нему в комнату не хожу, я живу внизу. — Она показала на открытую дверь в коридор, где Боб увидел лестницу. — Вторая дверь слева.

— Спасибо.

Боб вышел в коридор и в четыре-пять широких шагов взбежал по лестнице.

Толкнул дверь. Комната была белая, чистая, прибранная. Кровать застелена, шторы раздвинуты. На стене телевизор. Хотя кое-где лежали личные вещи — мобильник на комоде, на дверце шкафа вешалка с выцветшими джинсами и толстовкой с капюшоном, — что-то подсказывало Бобу: комнату покинули, и тот, кто здесь жил, уже не вернётся. Как в той квартире в Джордане, где жил Томас Гомес.

Квартире, которая словно знала, что сюда придут другие — искать ответы.

На кровати, поверх подушки, лежала коричневая маска с прорезями для глаз и рта. Вернее, не просто маска: она покрывала всю голову, вместе с волосами. На одеяле — тонкие коричневые перчатки. Лежали так, как лежали бы руки человека в постели.

Боб поднял маску и рассмотрел поближе. Содрогнулся, узнав лицо со шрамом на щеке. Сзади кожа была разрезана от основания шеи до макушки, а в отверстия по краям разреза продет шнурок — чтобы легче было надевать и снимать.