— «МакСмерть».

— «МакСмерть»?

— Так называют здешний «Макдоналдс». Здесь раньше тусовались крэковые банды. Здесь Томас ужинал в тот вечер с семьёй.

Боб несколько мгновений смотрел на Майка, потом оглядел наполовину заполненный ресторан.

— Значит, его семью убили здесь?

— Он говорил, что они сидели за столиком у самой двери. Значит, вон за тем. — Майк показал. — Говорил, что в тот вечер был счастлив. У дочери был день рождения, она настояла на «Макдоналдсе». Он не знал, что здесь собираются банды. Просто несколько раз проезжал мимо и заметил стоянку. Прекрасный вечер. Воздушные шарики, дети пели песню, которую выучили в начальной школе, а он с женой Моникой сидел и мечтал о будущем. Где они будут жить, пойдут ли дети в университет и так далее. О том, как им повезло оказаться в стране, где столько возможностей для каждого, кто готов трудиться. В стране, которая даёт шанс, будь ты чёрный, смуглый или белый, в инвалидном кресле или не из богатой семьи. Можно добиться своего, даже если с иммиграционными документами ещё не всё улажено: стоит только захотеть по-настоящему, и ты знаешь — всё получится. Томас верил в будущее, и эта вера казалась ему непоколебимой. Но, как выяснилось, хватило тридцати-сорока секунд, чтобы поколебать её до основания. Он часто говорил: жаль, что я не знал его тогдашнего. Тот человек мне бы понравился. Но его больше нет, того человека больше нет. Он умер здесь в тот день вместе с семьёй. Передо мной сидел лишь его призрак.

Боб посмотрел на пару за соседним столиком. Их дочь была немногим старше Фрэнки.

— Поэтому ты выбрал это место для встречи, Майк?

— Вообще-то оно по дороге домой, но, может быть. Наверное.

— И что это место должно мне показать?

— Что им мог оказаться ты или я. В тот вечер ты мог сидеть здесь со своей семьёй, Боб.

Боб Оз отодвинул смятый стаканчик и застегнул пальто.

— Завтра в половине второго буду у тебя в магазине, Майк. Может, он всё-таки придёт.

— Зачем, если знает, что идёт прямо в засаду?

— Не знаю. Есть такой тип убийц. Мы называем их мотыльками.

— Мотыльками?

— Их словно тянет к расследованию убийства, которое они совершили. Они появляются на месте преступления или на похоронах. Пытаются сблизиться с детективами, которые ведут дело. Ходят в те же бары, неподалёку от полицейского участка. Как мотыльки, которые не могут не лететь на огонь, хотя знают, что рискуют спалить себе крылья.

— Думаешь, Томас из таких?

— Не знаю. Утром я разговаривал с человеком, который считает, что иногда нам хочется, чтобы нас поймали. Может, Томас понимает: игра почти окончена. Может, в глубине души просто хочет, чтобы всё завершилось.

Сев в машину и проводив взглядом универсал Майка, который выехал на Ист-Лейк-стрит и исчез на юго-западе, Боб достал телефон и позвонил. Почти ожидал услышать сигнал, а потом голосовое сообщение с требованием больше ей не звонить. Но она ответила уже после второго гудка.

— Привет, Боб.

37 Пустынное место, сентябрь 2022

Священник Миндекиркен, Юн Эрланд, встречает меня в вестибюле, соединяющем саму церковь со служебными помещениями. Когда перед отъездом из Норвегии я позвонил ему и рассказал о книге, которую пишу, он ответил, что моего двоюродного брата не знал, только дядю, и мне лучше поискать другой источник. Но, узнав, что я изучал богословие, и услышав мой намёк, что на эту книгу меня вдохновили детские воспоминания о Миндекиркен, всё-таки согласился встретиться. Юну Эрланду на вид за семьдесят, и говорит он на том же норвежском диалекте, что и я. Неудивительно: норвежский Библейский пояс, как и американский, находится на юге страны. Но в его речи встречаются слова, давно вышедшие из употребления на родине. Он приветлив и открыт, как и положено по должности, — американская открытость, похоже, отчасти стёрла традиционную скандинавскую сдержанность. Он показывает мне церковь. Миндекиркен в основном такая, какой я её помню. Большая, но строгая, как и положено лютеранской церкви. Из нового, насколько я могу судить, только кондиционер. Он предлагает поговорить в кабинете. По дороге мы проходим мимо норвежского флага и фотографий норвежских короля и королевы — лестно молодых. Вместе с подарками, привезёнными прежними гостями из Норвегии, всё это придаёт церкви странную музейную атмосферу, одновременно успокаивающую и немного тревожную. В кабинете Юн Эрланд рассказывает, что виделся с моими родственниками только на богослужениях. Их по-прежнему проводят дважды каждое воскресенье: в девять на норвежском — обычно собираются человек сорок-пятьдесят — и в одиннадцать на английском, когда рассчитывать можно от силы на пятнадцать-двадцать прихожан. Он сообщает, что дядя похоронен в семейной могиле на кладбище Лейквуд. Это я уже знаю.

— Что люди говорят о моём двоюродном брате после всего, что случилось? — спрашиваю я.