В спальне пахнет болотом, воздух влажный и тяжёлый, с примесью запахов крови и испражнений. Моника сидит на кровати, опираясь на подушки, волосы собраны в небрежный пучок. Она почти не отрывает глаз от своей новорождённой дочери Эллы, лежащей у неё на руках. После того как она в красочных подробностях рассказывает мне о родах, мы до конца исчерпываем тему того, насколько Элла совершенна. После короткого молчания я наконец затрагиваю вопрос того, как с ней обращается Альберт.

— Даже если я захочу уйти от него, — говорит Моника, — куда мне идти и как? Некуда. На Корсике он меня найдёт. Я не могу просто так уплыть в Европу с новорождённым ребёнком.

Лицо у неё осунувшееся и землистое, с лёгкой желтизной, из-за которой веснушки особенно заметны.

— А ты хочешь? Я имею в виду, уйти от него? — серьёзно спрашиваю я.

— Я не дура. Знаю, что теперь будет, когда я больше не беременна, — качает она головой. — Он всё время говорит, что только моя беременность его останавливает.

— Останавливает от чего? — я уже чувствую, как внутри закипает гнев, но говорю тихо, чтобы не разбудить Эллу.

— От того, чтобы избить меня так, как я заслуживаю, — на долю секунды она поднимает глаза и встречается со мной взглядом. — Он говорит, родители не научили меня, как себя вести.

Я с отвращением фыркаю и встаю, чтобы пройтись по комнате, потому что возмущение от её слов не позволяет усидеть на месте.

— Не знаю, может, он прав. До него у меня были только парни в школе. Может, я не знаю, как это делать, эти взрослые отношения. Я всё время его злю тем, что говорю или делаю.

— Моника, перестань, — я останавливаюсь у окна и снова поворачиваюсь к ней. — Он не прав!

— Раньше — нет. Раньше он бы за это сел в тюрьму. Но теперь тюрьмы нет. Всё по-другому.

Я отворачиваюсь и смотрю в окно. Моника и Альберт живут в двухэтажном доме с соломенной крышей и просторным балконом. Спальня находится на втором этаже, и отсюда открывается великолепный вид на деревню, уютно устроившуюся среди последних остатков снега.

— Нет, Моника, не по-другому. Большинство мужчин, большинство порядочных мужчин, не хотят так обращаться со своими женщинами, даже если больше нет закона, который им это запрещает.

Я говорю это, не глядя на неё, чтобы удержаться от желания схватить её за плечи и встряхнуть. В конце концов, нельзя будить ребёнка. Но затем всё же смотрю на неё так пристально, как только могу, стараясь заставить её понять, осознать.

— О, будто Эйнар никогда с тобой не… — она многозначительно смотрит на меня с лёгким укором.

— Никогда! — подчёркнуто говорю я, но отшатываюсь, встревоженная выражением её лица. Хотя она молчит, её сомнения очевидны.

Она лишь прижимает Эллу ближе, поудобнее устраивая ребёнка на руках, и снова многозначительно смотрит на меня поверх своего узкого, слегка веснушчатого носа.

Могла ли она когда-нибудь услышать что-то и неправильно истолковать? Или увидеть случайный синяк у меня на теле и принять след страсти за что-то зловещее? От одной этой мысли мне хочется исчезнуть на месте. И всё же, как бы осторожны мы с Эйнаром ни были, нельзя полностью исключить, что она ненароком стала свидетелем чего-то личного и поняла всё совершенно превратно, не зная обстоятельств.

Наступает неловкое молчание, в котором даже наше тихое дыхание кажется громким. Я тереблю шнурки толстовки, пытаясь придумать хоть что-нибудь, что позволило бы выпутаться из этой ситуации и уйти. Но в голове пусто.

— Эйнар может поговорить с Альбертом? — спрашивает Моника спустя несколько минут.

Я глубоко выдыхаю с облегчением.

— Уже говорил, дорогая. Я просила его не ограничиваться разговорами, но он сказал, что не готов вмешиваться решительнее, — виновато улыбаюсь ей. — Потом я говорила и с другими. С Финном, когда он ещё был с нами, с Рассом, с Дэйвом… Но ведь речь об Альберте. Никто не хочет идти против него.

Моника кивает, и несколько мышиного цвета прядей выбиваются из-под заколки.

— Ох, что делать? Я не хочу, чтобы Элла росла как я, когда родители всё время ссорятся. Даже хуже, чем я. Мой папа никогда не бил маму.

— Мы что-нибудь придумаем. Обязательно.

Элла с наслаждением потягивается и открывает глаза, издавая звук, похожий на кряканье маленького утёнка. При виде этого раскалённая проволока врезается мне в сердце.

— Dzień dobry moja księżniczko15, — лицо Моники озаряется, измученное выражение полностью исчезает при взгляде на малышку.

Но тут же её лицо кривится, и по щекам катятся слёзы.

— Дорогая, что случилось? — спрашиваю я с лёгкой паникой, яростно сражаясь с собственными слезами.

— Хочу, чтобы у неё была нормальная, безопасная жизнь. Как раньше. Игрушки, школа и друзья. А если она меня возненавидит? За то, что я привела её в этот ад?