Позже этой ночью я выпутываюсь из одеяла и объятий Эйнара. На мне только его футболка, и зубы тут же начинают стучать. На небе полная луна, а шторы мы не задёрнули, так что, к счастью, в комнате не совсем темно. Я надеваю брюки, не утруждая себя носками и бельём. Собираю волосы. Затем беру лук и колчан со стрелами, который всегда держу поблизости. Едва дыша, осторожно иду на цыпочках, мысленно умоляя пол не скрипеть под ногами.

Перейдя улицу словно в тумане, почти не понимая, бодрствую я или сплю, я вскоре обнаруживаю, что отпираю дверь комнаты, где заточён Финн. Осторожно закрываю её за собой. К счастью, гостиницу явно ремонтировали не так давно, и хорошо смазанные дверные петли не издают ни звука.

Шторы здесь тоже раздвинуты, а значит, мне не понадобится зажигать принесённую свечу. Финли спит, но беспокойно вздрагивает и дёргается, словно ему снится кошмар. Я накладываю стрелу на тетиву. Нельзя останавливаться, нельзя колебаться, иначе я не смогу довести дело до конца. Выпрямляюсь и целюсь.

Глаза Финли открываются. На его лице лишь мелькает удивление, едва различимое в полумраке.

Зная, что до его возмущённых криков остаются считаные секунды, я выпускаю стрелу, сосредоточившись только на движении пальцев. На физическом действии — отпустить стрелу в полёт, и больше ни на чём. Дрожь тетивы проходит сквозь меня, отдаётся в кончиках пальцев и распространяется по всему телу.

Хрупкая тишина длится ровно до того мгновения, когда из моего горла вырывается первый сдавленный всхлип.

28

БОЛЬШЕ НЕ ЧЕЛОВЕК

Я невесомо расслаблена, на миг зависнув в тёплом, уютном состоянии между сном и явью. Осознаю, что перекатилась на опустевшую половину кровати Эйнара. Подушка и простыня хранят слабые следы его мужского запаха и едва уловимую чувственную солоноватость — напоминание о прошлой ночи. Я потягиваюсь и плотнее заворачиваюсь в одеяло. Эйнар рано утром ушёл на охоту с Альбертом и Рассом, поцеловав меня на прощание. Я с нетерпением жду его возвращения, представляя, как он снова заберётся ко мне в постель, тёплый, несмотря на холод снаружи, пахнущий снегом и физическим усилием.

Наконец я замечаю, что нарушает мою уютную полудрёму, назойливо вытягивая меня из приятного, обмякшего состояния. Стук в дверь. Голос, зовущий меня по имени.

— Сейчас подойду, — кричу я в ответ, открывая глаза.

— Впусти меня, Рен, тут мороз, — доносится приглушённый голос Дэйва.

И вдруг я окончательно просыпаюсь. Вскакиваю и бросаюсь к двери, лишь на полпути осознав, что вообще-то голая. Вчера вечером я уснула в объятиях Эйнара, слишком измотанная и удовлетворённая, чтобы снова одеваться. Ругаясь себе под нос, натягиваю ночную рубашку. Всё ещё вытаскивая волосы из-под ворота, наконец открываю дверь.

— Что, чёрт возьми, на тебе надето?! — спрашивает Дэйв вместо приветствия.

— Эм, она принадлежала женщине, которая здесь жила, — объясняю я. — Наверное, та была немного крупнее меня и старше, но зато в ней тепло…

— Выглядит ужасно, дорогая.

— Огромнейшее спасибо. С Моникой что-то случилось? Она в порядке?

Я едва могу устоять на месте. Дэйв выглядит усталым, словно не спал всю ночь, но по его лицу расползается настоящая чеширская улыбка.

— Она родила здоровую девочку. Обе в порядке.

С тех пор как Моника рассказала мне о беременности, не прошло ни дня, чтобы я не представляла себе этот момент. Более того, я провела бесчисленные часы, мысленно репетируя подобающую реакцию — такую, какой она была бы у нормального человека. Потому что знала: от меня осталась лишь призрачная оболочка. Я превратилась в пустотелый камень, внутри которого нет ничего, кроме горя и зависти.

Накрывшая меня с головой волна радостного облегчения — единственное, к чему я не готовилась.

Я сгибаюсь со сдавленным стоном, хватаясь руками за колени, чтобы не рухнуть на пол.

— Она в порядке? Справилась? — спрашиваю дрожащим голосом, выпрямляясь.

По лицу Дэйва пробегает тень, и я тревожно ищу на нём признаки того, что, вопреки его заверениям, что-то пошло не так. И что-то определённо есть, прячется в неглубоких складках его округлого лба.

— Да. Для первых родов всё прошло очень быстро, — тем не менее ободряюще говорит он.

— Кесарево не понадобилось?

— Нет, Рен, — он кладёт обе ладони мне на плечи, успокаивая. — Она родила естественным путём, и всё прошло настолько хорошо, насколько вообще могло, правда.

— И ребёнок тоже совершенно здоров?

— Абсолютно. Орёт во всё горло. Вес идеальный, сразу начала дышать, уже поела грудного молока. А, и вскоре после этого обосрала всю маму.

Я фыркаю, но подступающий смех замирает в горле от закрадывающегося подозрения, что всё-таки что-то не так.

— Почему мне кажется, что ты чего-то недоговариваешь? — вопросительно щурюсь на Дэйва.

— Потому что… у Моники все руки и бёдра в синяках.