— Ты болен, Финн! Неужели не видишь, что с тобой происходит? — спрашиваю я дрожащим голосом. — Здесь ледяной холод, но ты весь в поту. Тебя рвало, и… у тебя был понос. А Финли, которого я знаю, всегда был добр ко мне и никогда бы не сказал ничего подобного ни мне, ни кому-либо ещё!

Он бешено размахивает руками, и цепи гремят. Он рычит на меня, обнажив мокрые от слюны зубы в оскале рта, красного, словно кровь, на фоне белого лица.

— Давай закуем тебя в цепи, как животное, и посмотрим, останешься ли ты собой, тупая пизда.

— Финн… — из меня вырывается всхлип.

— Ох, я ещё не закончил. Когда я бы с тобой покончил, а ты валялась бы у моих ног полу-без сознания и истекала кровью, я бы схватил тебя за волосы, рывком поднял и затолкал свой хуй глубоко тебе в рот. Так глубоко, что мог бы задушить тебя им…

— Глупая идея, Финн, — глубоко в груди внезапно вспыхивает ярость. — Ты бы об этом пожалел. Знаешь, не только ты умеешь кусаться.

Они с Эйнаром оба смеются, хотя их смех совершенно разный. Я разворачиваюсь, собираясь уйти, но Эйнар хватает меня за плечи и крепко удерживает, пока я пытаюсь вырваться. Всё это время Финли продолжает выкрикивать в мой адрес оскорбления, но я больше не обращаю внимания на их содержание.

— Немедленно отпусти меня, — шиплю я Эйнару. — Я достаточно насмотрелась.

— Разве?

— Отпусти меня, — вырываюсь, пытаясь освободиться, почти как Финли, который с бессильной яростью рвётся из своих цепей. — Отпусти, или, клянусь, я… да, мать твою, я достаточно насмотрелась!

Наконец он отпускает меня. Я выбегаю из комнаты, с грохотом захлопываю дверь, сбегаю вниз по лестнице и облегчённо вздыхаю, оказавшись на свежем воздухе. Затем, сама не понимая, как это происходит, падаю на землю и разражаюсь слезами. Асфальт твёрдый, словно лёд, и мне кажется, будто меня поглощает тьма, непроницаемая из-за отсутствия какого-либо искусственного освещения на улицах.

— Вставай с земли, Рен. Простудишься, милая.

Эйнар с лёгкостью поднимает меня на ноги. Он собирается обнять меня, но я сопротивляюсь. После совершенно безнадёжной попытки оттолкнуть его я начинаю колотить кулаками по его груди.

Затем, совершенно не думая, даю ему пощёчину. Слабо, без всякой решимости. Удар почти не издаёт звука. Я замираю, не смея пошевелиться. Кожа вспыхивает от стыда.

Эйнар не пытается ответить тем же и просто стоит неподвижно, приподняв бровь и ожидая, что я что-нибудь скажу или сделаю. На его лице нет злости, только лёгкое нетерпение.

— Прости меня! Не могу поверить, что я это сделала, — заикаясь, выдыхаю я.

— Не переживай из-за этого.

— Нет, это было совершенно недопустимо. Мне так жаль…

Порез на его челюсти покрывается корочкой, тёмно-красная рана лишь слегка просвечивает сквозь жёсткую щетину. Я осторожно прикладываю к ней ладонь. Затем наконец позволяю ему притянуть меня к себе.

— Всё в порядке. Можешь давать мне пощёчины сколько угодно, если согласишься это сделать.

Я стону, но скорее от отчаяния, чем в знак протеста.

— Почему ты не сделаешь это сам? — спрашиваю, стараясь, чтобы мой голос не звучал вызывающе.

Эйнар глубоко вдыхает и закрывает глаза.

— А ты как думаешь, Рен? Потому что не могу, вот почему. В конце концов, он один из моих самых давних друзей.

— Тогда почему мне кажется, что это одна из твоих больных игр во власть? — качаю я головой, подавляя приступ тошноты.

Он резко выдыхает от раздражения, но отвечает ровным голосом:

— Не знаю, Рен. Почему тебе кажется, что это одна из моих больных игр во власть?

Новый порыв ледяного ветра обрушивается на нас, и я обхватываю себя руками.

— Потому что я так привыкла к тому, что ты способен справиться с чем угодно, что мне даже в голову не пришло, что у тебя тоже могут быть пределы.

Эйнар сардонически усмехается, словно оспаривая мои слова. За последние три дня я впервые вижу его улыбку, и она исчезает раньше, чем я успеваю это осознать.

— Такое чувство, будто ты просто проверяешь меня. Хочешь узнать, как далеко я готова зайти ради тебя, — встречаю его взгляд и твёрдо выдерживаю его.

— А если так? — спрашивает он голосом холоднее ветра, который продолжает обжигать мою обнажённую кожу. — Это что-нибудь меняет?

Несколько мгновений я молча обдумываю его вопрос. Кончик носа и мочки ушей онемели, и я дышу на ладони, пытаясь согреть их.

— Меняет, — наконец отвечаю я. — Потому что, если я собираюсь это сделать, то хочу чётко понимать, ради чего это делаю.

Он выпрямляется, нижняя губа изгибается в восхищении.

— И ты собираешься это сделать?

— Ради тебя? Да. Но давай не будем притворяться, будто это ради Финли.