За окнами уже темно, сильный ветер дребезжит хлипкими старыми окнами в деревянных рамах.

— На самом деле всё очень просто, — говорит Эйнар, загибая пальцы по мере перечисления фактов. — Нам нужны дополнительные припасы. Мы не можем добыть их, продолжая зачистку в горах, потому что все тропы завалены снегом. Следовательно, нужно зачищать местность ниже, там, где снега нет.

— Ну, нам бы не понадобились никакие дополнительные припасы, если бы…

— Альберт, блядь, дружище, да угомонись ты уже, — стонет Расс, закрывая лицо руками.

— Я просто говорю. Не стоило изображать мать Терезу, если из-за этого нам самим не хватит на зиму.

Перед самым первым снегопадом к нам явилась группа из двадцати человек из одного из наших союзных поселений дальше на севере.

— Пятеро мужчин на мотоциклах, — рассказала нам женщина по имени Хельга, и меня пробрал холодок жуткого дежавю. — У них были дробовики и револьверы. Они выстрелили в воздух, чтобы показать серьёзность намерений, а потом приказали отдать им всю нашу еду.

Мне всегда нравилась Хельга. Ей около пятидесяти, и угадать, откуда она родом, совершенно невозможно. Всю взрослую жизнь она провела в путешествиях, и её акцент и лексика, кажется, вобрали в себя понемногу отовсюду. У неё буйные каштановые волосы почти без седины и живые карие глаза с весёлыми искорками. Когда я впервые её увидела, то, стыдно признаться, усомнилась, что ей место на таком трудном маршруте, как GR20. Она не только носила одежду с оборками, ничуть не похожую на подходящую для походов, но и была примерно моего роста, а весила запросто вдвое больше. Однако, несмотря на невысокий рост и округлые формы, она взбиралась в гору быстрее большинства из нас, проворно карабкаясь по самым крутым склонам, словно её подталкивал невидимый реактивный двигатель за спиной.

— А потом сказали, что вернутся, — рассказывала она об ужасном происшествии, — забрать наших женщин. Сказали, им на зиму лишние рты не нужны, а вот весной захочется компании. И речь не только о молоденьких и хорошеньких. Представляете, один говорит мне, что не дождётся, когда зароется лицом в мои… — она неопределённо указала на пышную грудь. — Я ему говорю: осторожнее, так ведь и задохнуться можно, туда тебе и дорога.

Хотя воспоминание далеко не радостное, я улыбаюсь, вспоминая её лицо, раскрасневшееся от воинственного негодования. Но решительный голос Эйнара возвращает меня в настоящее. Я замечаю в нём стальные нотки, несомненно предназначенные Альберту в качестве предупреждения:

— Поверь, никто не изображал мать Терезу. Это союзное поселение. Их мужчины пополнили ряды наших лучников в обмен, помимо прочего, на нашу помощь в трудной ситуации. Если сейчас мы их прогоним, то потеряем доверие всех остальных союзных поселений. И всех их мужчин, — медленно произносит он, пользуясь своим талантом говорить тихо, но при этом поразительно отчётливо. — Как бы нам это ни мешало, помощь им не обсуждается.

Все молча пьют кофе. Финли размешивает в своём три ложки сахара, тёмные кудри падают на его поразительно зелёные глаза. Эйнар тяжело дышит через нос, ноздри раздуваются, на виске сердито пульсирует жилка. Набег байкеров привёл его в ярость, тем более что мы, похоже, совершенно ничего не могли сделать, чтобы подобное не повторилось в будущем.

— Простите, что перебиваю, но я тут подумала… — осторожно вмешиваюсь я.

Рука Эйнара слегка сжимает моё бедро, но он даёт мне говорить. Альберт стонет, однако больше никак не возражает против моего участия в разговоре.

— Нам нужны не только продукты, — продолжаю я, — но и лекарства. Например, для щитовидки, — я смотрю на Жан-Люка, чья жена, Мадлен, перенесла рак щитовидной железы. — К тому же Монике рожать в марте. Она боится родов, потому что женщинам в её семье делали кесарево. Мы должны быть готовы к тому, что оно понадобится и ей. Не говоря уже об одежде и принадлежностях для ребёнка.

— Вообще-то это дельное замечание, — признаёт Альберт примерно с таким удивлением в голосе, какого заслуживала бы собака, играющая на пианино.

Выродок.

— Согласен, — кивает Финли, мимоходом улыбнувшись мне. — Лора точно была бы рада обезболивающему от своего эндометриоза, бедняжка. Возражения есть, шеф?

— Никаких.

— Значит, нацелимся на больницу? — предлагает Расс. — Рядом с ними обычно самые большие аптеки.

— Они все в крупных городах. Ближайшая — Корте. Население больше шести тысяч, — Жан-Люк скептически качает головой. — Это самоубийство.

— Их могло остаться меньше шести тысяч, — замечаю я. — Мы видели, что большинство фурий умерли от собственных травм в первые недели после Вспышки.