Тем временем Лукас лежит в заброшенном особняке там, где упал, накрытый простынёй, найденной в одном из домов. На долю секунды у меня возникает нелепая, ужасная мысль, что мы могли бы просто добавить его тело к остальным. Она вспыхивает в голове прежде, чем успеваю её остановить, и я тут же гоню её прочь. Но после неё чувство вины причиняет почти физическую боль, и я не знаю, как вообще смогу жить дальше, не видя перед собой его бледного, нежного, безжизненного лица. Всего восемнадцать лет.

Большинство мужчин разбирают имеющиеся в деревне ограды и из собранных материалов начинают строить заграждение. Я провожу бо̀льшую часть дня с Анной и Софией. Мы втроём молча убираем кухню и столовую в отеле с красными ставнями, которому предстоит стать нашим новым главным залом.

Я настаиваю на том, чтобы патрулировать всю ночь, хотя пошатываюсь от усталости, а ноги кажутся тяжёлыми и при этом бесформенными, словно мешки с жидкостью. Эйнар и Рассел присоединяются ко мне, но я их совсем не вижу, поскольку каждый из нас следит за своей частью периметра. Я у вокзала, где, по моему мнению, нападение наиболее вероятно. Хожу и хожу, перешагивая через рельсы, голова кружится. Кое-где пепелище на перекрёстке всё ещё тлеет красным в темноте.

25

СЛЕДЫ МИЛОСЕРДИЯ

Как предводитель, Эйнар имеет право первым выбрать жильё, а значит, на самом деле выбираю я. Большинство людей поселятся в бывших гостиничных номерах, но мы с ним выбираем маленький каменный коттедж сразу за нашим новым главным залом.

В нём чудесные потёртые деревянные полы и всего четыре комнаты. Очаровательная маленькая кухня с бледно-зелёными шкафчиками и деревянными столешницами прямо у входа, гостиная с камином и диваном в цветочек, спальня со шторами с таким же узором и, наконец, примыкающая к ней ванная. Коридоров нет, двери ведут из одной комнаты прямо в следующую. Я всегда хотела жить в таком доме, но не нахожу в нём никакой радости, проводя бо̀льшую часть следующего дня в попытках сделать его пригодным для жилья.

Я стою на цыпочках, пытаясь дотянуться до паутины, похожей на сетчатые качели в углу нашей новой гостиной, когда слышу, как открывается и закрывается входная дверь.

— Это я, — объявляет Эйнар.

Он подходит сзади и, обняв меня одной рукой, другой забирает у меня щётку для пыли и справляется с задачей меньше чем за секунду.

— Спасибо, — забираю у него щётку и принимаюсь вытирать журнальный столик из орехового дерева, сбросив салфетку с него в груду тряпок для стирки.

— Джош и Расс только что ушли в «Ротонду». Похороны проведём завтра, когда все устроятся.

От его слов у меня перехватывает дыхание, и в ответ я лишь издаю какой-то невнятный горловой звук. Упрямо продолжаю вытирать пыль, не встречаясь с ним взглядом.

— Любимая, тебе нужно оставить случившееся позади.

— Я знаю.

— Рен, перестань. Ты самый неряшливый человек из всех, кого я встречал. Мы оба знаем, что тебе плевать, пыльно здесь или нет, — он силой заключает меня в объятия, заставляя бросить книжные полки, которые я протираю уже примерно в десятый раз. — Чем я могу помочь?

— Отведи меня куда-нибудь, где мы будем одни, — отвечаю, даже не успев подумать, не зная заранее, что скажу именно это, но всё же чувствуя, что мне нужно именно это.

— Хорошо, пойдём. Не забудь лук.

Мы отправляемся вверх по лесной тропе в сторону горы Оро, скалистого исполина, возвышающегося над Виццавоной. Впрочем, идём не к вершине, а лишь к первой поляне выше леса. Это скальный выступ, кое-где поросший травой и окружённый ольхами, словно ниша.

На неровной земле мы расстилаем одеяло, которое Эйнар принёс в рюкзаке. Он снимает футболку и собирается раздеть меня, но я его останавливаю.

Откладываю лук, расстёгиваю флисовую куртку и одним отработанным движением стягиваю футболку вместе со спортивным бюстгальтером. Он молча смотрит, лаская меня взглядом. Я расстёгиваю пуговицу на брюках и поворачиваюсь, чтобы он мог видеть меня во всей красе, когда, наклонившись, стягиваю их вместе с трусиками вниз по ногам.

Позади раздаётся рокот просыпающегося льва.

Я переступаю через смятую ткань и поворачиваюсь обратно. Его зрачки уже достаточно расширились от неприкрытой похоти, словно на ледяные омуты радужек опустилась ночь.

Довольная, я очень медленно опускаюсь на колени, неотрывно глядя ему в глаза, пока мои голени не ложатся на землю, чью твёрдость одеяло смягчает лишь немного. Затем скромно потупляюсь, положив ладони на бёдра.

— Сэр, — обращаюсь я к нему, стараясь придать голосу покорную настойчивость, чего добиться совсем нелегко. — Накажите меня. Я этого хочу. Я заслужила.

Он издаёт звук, похожий на сдавленный кашель, прежде чем опуститься напротив меня, сев на пятки.

— Рен… за что? За вчерашнее?

Бросаю на него бунтарский, недовольный взгляд, твёрдо решив дать ему пощёчину, если он хоть как-то попытается со мной нянчиться. Но Эйнар не дурак и редко ошибается там, где дело касается моих желаний.

— Да, сэр. Пожалуйста. Накажите меня, — твёрдо повторяю я, и мой отказ встретиться с ним взглядом сам по себе становится бунтом.