Затем он столь же невозмутимо излагает план, словно у него были дни на его разработку, а не всего несколько часов. Жан-Люк возьмёт свой джип и в сопровождении нескольких охранников перевезёт наши припасы и снаряжение в «Ротонду» — большую каменную хижину в нескольких часах пути от Виццавоны, расположенную на последней зачищенной территории. С рассветом люди начнут уходить пешком, группами в сопровождении лучников, и направятся к «Ротонде». Они доберутся до неё за три дня и разобьют там лагерь ещё на пару дней, пока мы, лучники, будем зачищать Виццавону, наш новый дом.

Тем временем Расс обойдёт остальные поселения и приведёт наших новобранцев в Виццавону вместо Аску.

Сомневаюсь, что многие спят этой ночью. Я уж точно не смыкаю глаз, помогая собирать вещи. Всё поселение гудит от нервного возбуждения. На несколько часов я задрёмываю на диване у погасшего камина в столовой, но меня то и дело будят тревожные сны о больничных коридорах, заполненных мужчинами, которые явно заражены, но при этом вооружены и надвигаются на меня. Вздрогнув и проснувшись от последнего бессмысленного кошмара, я сдаюсь. Это самая долгая, самая неприятная ночь, и я не могу дождаться восхода солнца, которое осветит путь через горы, чтобы наши люди наконец смогли отправиться в безопасное место.

Эйнар спит ещё меньше меня, расхаживая повсюду, раздавая указания, помогая переносить тяжести и внося порядок в хаос, который иначе воцарился бы вокруг. Он никому не позволяет увидеть свою усталость. Ум остёр, как всегда, движения энергичны, а держится он уверенно и спокойно. Но я замечаю, как он украдкой перекусывает шоколадными батончиками, стащенными из наших запасов, целиком запихивая их в рот, — знаю, что он делает так только в состоянии стресса. Не ускользают от меня и тревожные складки на его лице, хотя кто-то другой мог бы их не заметить.

Несколько раз за эти бесконечные часы наши пути пересекаются, и мы молча обнимаемся. Он склоняется ко мне, касаясь своим лбом моего, и мы замираем вместе в чём-то похожем на молитву.

— Лишь бы они не пришли до завтра, — шепчет он мне в волосы в одну из встреч. — Только бы они не пришли раньше завтрашнего вечера…

А потом он снова исчезает в водовороте дел.

Под утро, когда самая густая тьма начинает медленно отступать, я с трудом держусь на ногах и благодарна холодному воздуху и освежающему запаху росы за то, что не дают мне уснуть. Я пошатываюсь от изнеможения, обессилев настолько, что вот-вот рухну, мои чувства притуплены, реакции замедленны. Совершенно не представляю, как смогу целый день идти через горы.

Люди уже выходят из зданий с собранными сумками. Я знаю, что мы с Эйнаром уйдём с последней группой. До нашего выхода пройдёт ещё много-много часов. Я сажусь в брошенное раскладное кресло возле входа в столовую и закрываю глаза. Голова пульсирует и кружится. На минуту мне почти кажется, что я могу провалиться в сон. Но тут громкие голоса неподалёку бесцеремонно выдёргивают меня из дремоты.

— Альберт, прекрати, я пойду пешком, как все! Никто больше не едет туда на машине!

— Никто больше не беременный! К тому же Жан-Люк наверняка повезёт Мадлен.

— Да, но она его жена! И она больна.

— Она не больна.

— У неё уже несколько месяцев нет лекарств для щитовидки. Она больна.

— А ты беременна! Ты сядешь в этот джип, и на этом разговор окончен.

— Нет, я не хочу особого отношения. Нет, перестань, что ты делаешь? Альберт, мне больно!

— Почему ты вечно должна со мной спорить?!

Я вскакиваю, пульсируя гневом вместе с кровью, стремительно несущейся по венам. Разум до сих пор затуманен недосыпом, но сонливости как таковой больше нет — я лишь не могу привести мысли хоть в какое-то подобие порядка.

Они стоят у опустевшей грядки. Альберт вцепился рукой в волосы Моники и выкручивает их, заставляя её наклонить голову. Он орёт на неё, его гротескно перекошенное от злости лицо всего в нескольких сантиметрах от её лица. Наши запасные луки разложены у ворот на полиэтиленовой плёнке, чтобы Жан-Люк забрал их, когда приедет в следующий раз. От усталости мне кажется таким очевидным, что нужно делать… голова почти пуста, мысли больше не сплетаются в паутину возможных исходов и последствий, а вытягиваются в чёткие линии, словно возможны лишь одно действие и один исход.

Я незаметно подкрадываюсь к воротам. Сначала хватаю арбалет, но качаю головой, кладу обратно и выбираю лук. С луками я управляюсь лучше. Подхватываю колчан, накладываю стрелу на тетиву, чтобы быть наготове, и спешу к ссорящейся паре.

— Эй, Альберт. Отпусти её! — приказываю я.