Впрочем, незабываемых зрелищ хватает благодаря телам, разбросанным между палатками. Телам заражённых, умерших от ран, и наполовину съеденным телам незаражённых. Пока я не увидела их, то не осознавала, насколько сильно̀ высокогорное солнце. Здесь не жарко, но их плоть отваливается от костей, словно переваренное куриное мясо, а потемневшие останки кишат личинками и насекомыми.

Нескольких человек одновременно рвёт.

Меня не тошнит. Возможно, поскольку я несу ответственность за других и не могу позволить себе слабость, то подсознательно принуждаю свои чувства к безразличию. А может, привыкаю к таким мрачным картинам, как врачи после нескольких вскрытий перестают остро реагировать на вид человеческих внутренностей.

Мы оставляем трупы там, где они упали. Через несколько недель от них останутся лишь кости.

Следующие дни проходят почти так же. Зубчатые горы, врезающиеся в синее небо, нависающие над нами. Недосягаемые и загадочные, неподвижные озёра, покоящиеся во впадинах между ними. Скальные выступы, обещающие головокружительные виды и опасность, безмятежные кустарники, упрямо пробивающиеся сквозь обломки. Свежий, но тёплый воздух вокруг, чистый и ароматный. Звуки ветра и птиц, отдающиеся в слуховых проходах и пробирающиеся в мозг так глубоко, что мы слышим их даже после того, как они стихают. Опустошённые горные прибежища с множеством мертвецов и лишь скудными припасами, которые можно забрать. Немногие живые заражённые тут и там — слишком мало, чтобы мои ученики получили достаточно практики. Безлюдные земли во власти смерти и разрушения.

Мне начинают сниться разлагающиеся тела, пронизанные червями. Снятся пожелтевшие глазные яблоки с радужками, ставшими молочно-белыми. Снятся потемневшие кишки, извращённо извивающиеся снаружи разорванных животов, непристойные, неуместные, похабные.

Пока мы обходим горные поселения на севере, смерть повсюду, вторгается не только в наши земли, но и в наши умы с безжалостностью летнего пожара.

Как и планировали, мы возвращаемся в Аску каждые два-три дня, остаёмся на день, а затем, отдохнув, снова отправляемся в путь. Один за другим отмечаем пройденные прибежища и поселения в округе. На карте наши успехи радуют, но на деле часто оказываются жуткими и разочаровывающими.

Наконец мы добираемся до кемпинга, на который мы с Дэйвом, Джошем, Кевином, Амитом и Моникой наткнулись вскоре после прибытия. Большинство из нас едва не падают от радости, обнаружив, что люди ещё там: голодные, но живые. Мы отводим их в одно из больших горных поселений, которые уже зачистили.

Затем Эйнар предлагает новому поселению соглашение о сотрудничестве, которое мы собирались заключать с любыми встреченными выжившими. Они получат некоторое количество наших луков для защиты в обмен на то, что часть их людей пополнит ряды наших лучников для дальнейших зачисток. Собранные припасы будут распределяться между поселениями справедливо — более или менее. Они не могут не согласиться. Наша помощь зависит от их согласия, и ясно, что без нашего оружия и лучшего укрытия они долго не протянут.

Постепенно мы забираемся всё дальше, покидая наше поселение на четыре-семь дней подряд. Достигаем самой северной точки гор, где склоны вершин заметно положе и покрыты душистыми хвойными деревьями с длинными иглами, где земля под ногами цвета песка, а вдали поблёскивает побережье. Где воздух пахнет отпуском.

— Когда ты, по-твоему, перестанешь меня отталкивать? — нарушает Эйнар тишину одного тёплого вечера вопросом, которого я так боялась.

Мы сидим рядом на краю скалистого обрыва, едим скудный ужин из консервной банки и смотрим на далёкое море.

— Разве ты ещё недостаточно меня испытывала?

— Я тебя не испытываю, — едва подавляю я стон. — Как уже миллион раз говорила.

— Сколько ещё, Рен?

Я гоняю ложкой последние остатки фасоли и соуса по дну банки, опасаясь отвечать. Эйнар пока не напоминал о нашей первоначальной сделке, о том, от чего зависит место моих друзей и моё собственное в поселении. Но с каждым днём его нетерпение растёт, и я боюсь, что опасно приблизилась к тому дню, когда он напомнит.

— Ты обещал дать мне время, Эйнар.

— Я дал тебе время, — ворчит он, и в этом звуке чувствуется мощь надвигающейся бури. — Учитывая всё, я был с тобой исключительно терпелив. Но эта ерунда длится уже несколько недель.

Я бросаю на него непокорный взгляд, лицо пылает от злости, но он невозмутимо продолжает:

— Какого хрена ты держишь нас в этом подвешенном состоянии?

Я тяжело выдыхаю через нос.

— Какого хрена тебе нужно так на меня давить? — огрызаюсь, выталкивая слова сквозь стиснутые зубы.

— Потому что ты этим сводишь меня с ума, — выплёвывает он. — В нынешних обстоятельствах никто из нас не знает, сколько времени ему осталось. Я не хочу терять больше ни дня!

Замираю и прикусываю губу, осмелившись украдкой взглянуть на него. Глаза пылают, губы резко искривлены в кровожадной гримасе, грудь вздымается от мощных вдохов. Я вздрагиваю. Почему он красивее всего именно тогда, когда выглядит наиболее угрожающе?

— Я тоже по тебе скучаю, — тихо признаюсь я. — И это меня пугает.