Прошлым вечером я недвусмысленно высказала это Эйнару, к его явному неудовольствию. По моему желанию после его признания близости между нами не было. Я даже перенесла вещи обратно в унылую общую комнату. Но он всё равно настаивал, чтобы мы проводили время вместе. И потому накануне вечером я наконец уступила и согласилась сыграть с ним в шахматы у него в квартире.

— Больше не желаю об этом слышать, Рен, — прямо сказал он после очередной моей тирады о комплексе Наполеона у Альберта. — Я знаю, Моника — твоя подруга, но он — мой друг. Уже больше десяти лет.

— И я никак не могу понять почему! — скрестила я руки на груди. — Он законченная женоненавистническая свинья. Как ты можешь этого не замечать?

— Рен, прекрати, — выговор прозвучал резко, и в глазах холодно вспыхнуло предостережение. — Последнее предупреждение, ясно?

Моё лицо залило жаром возмущения, и я открыла рот, чтобы спросить, что именно случится, если я не прислушаюсь к предупреждению. Но тут же закрыла его, осознав, что, учитывая условия наших отношений, случиться может очень многое, если я ослушаюсь столь недвусмысленного приказа. И бо̀льшая часть мне наверняка не понравится. Ну, кое-что уж точно.

— Хорошая девочка, — его лицо смягчилось, когда он увидел, что я отступила, и я мысленно проклинала его за то, как действуют на меня эти слова, даже когда я этого не хочу. — Я первый признаю, что у Альберта есть недостатки. Я их прекрасно вижу. Но он очень толковый. Такого человека полезно иметь рядом в подобной ситуации.

На это мне нечего было ответить, и до конца вечера мы оставили эту тему.

За ужином мы с Моникой больше не разговариваем, да и после едва успеваем. Эйнар встаёт, расправляет плечи и прочищает горло. Я уже знаю, что он собирается объявить. Через три дня мы, лучники, включая его самого, отправляемся в первую вылазку за припасами.

В зале воцаряется тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине.

— Думаю, можно с уверенностью сказать, что для многих из нас последние три месяца стали самыми тяжёлыми и безнадёжными в жизни.

Зал наполняется согласным гулом. Я неловко ёрзаю на месте, снова чувствуя себя чужой среди множества людей, чьи сердца бьются в унисон, а мысли текут примерно в одном направлении. Я не могу понять их, а они — меня. Последние три месяца стали для меня самым радостным временем за много лет.

— Какую причину жить можно найти, когда жизнь, которую вы всегда себе представляли, становится совершенно невозможной?

Я выпрямляюсь. Это мне понятно. Несмотря на разницу в обстоятельствах, когда-то именно этот вопрос занимал почти все мои мысли. И я так и не смогла найти ответа.

— Вероятно, вы всю жизнь готовились к будущему, которого больше нет. Диплом, доставшийся таким трудом, теперь никогда не принесёт вам работу мечты. Не получите вы и повышения, ради которого вкалывали. Помните, как старались откладывать каждый фунт, евро или доллар? Так вот, лучше бы съездили в тот отпуск, потому что теперь ваших сбережений больше нет и они никогда не превратятся в дом, который вы хотели для своей семьи.

Эйнар удерживает слушателей своим непреклонным взглядом.

— И хуже всего то, что, говоря о семье, большинство из вас наверняка потеряли родных из-за КанЛисса. Следовало уделять им больше времени, и теперь вы это знаете, потому что другого шанса уже не будет. Как жить дальше после такого?

Весь зал затаивает дыхание, ожидая ответа.

— Я не утверждаю, что знаю ответ. Но если бы мне пришлось предположить, я бы сказал: мы сможем жить дальше, потому что не одиноки. Потому что теперь все в одинаковом положении. Потому что самое глубокое опустошение приходит, когда катастрофа — лишь твоя собственная, не разделённая с другими и обрекающая на одиночество. Когда она мешает тебе понимать других, а другим — тебя.

Я судорожно выдыхаю, чувствуя, как глаза щиплет от подступающих слёз. И я далеко не одна. Оглядевшись, вижу, как люди выпрямляются и подаются вперёд на своих местах, и понимаю. Большинство чувствует глубокую правду в этих словах. Он подцепил их всех на крючок, теперь осталось лишь подтянуть леску.

— Нам стоит осознать, что для человечества всё могло обернуться гораздо хуже, — говорит Эйнар, сопровождая речь скупыми жестами. — Десятки космических событий могли уничтожить нашу планету. Вирус мог оказаться заразнее, передаваться от простого прикосновения или по воздуху. Наши дорогие усопшие мировые лидеры, — он сардонически усмехается, вызывая несколько смешков, — в любой момент могли решить начать ядерную войну, которая стёрла бы нас всех с лица земли, — он замолкает, серьёзный и сосредоточенный. — Я хочу сказать: случившееся поправимо.

Я чувствую едва уловимое движение вокруг. Расправляются поникшие плечи, люди глубоко вдыхают с надеждой. Ощущаю, как уголки губ приподнимаются в улыбке.