— Вот так, будь хорошей девочкой и покажи, как хорошо умеешь трахать себя мной. Используй меня как свою игрушку, как нечто, существующее лишь ради твоего удовольствия.

Когда я собираюсь снова приподняться, он крепче сжимает меня, помогая. Давление на набухший бутон моего нарастающего возбуждения не ослабевает, а головка его твёрдого члена уверенно скользит внутри по передней стенке, пока не касается места, от которого я содрогаюсь от блаженства. Я останавливаюсь на полпути вверх, и он не заставляет меня двигаться дальше. Вместо этого крепко удерживает, помогая оставаться в положении, которое мне нравится. Подчиняясь ритму морских волн, я покачиваюсь, позволяя ему тереться о чувствительную точку внутри, и со стоном запрокидываю голову, глядя в истекающее кровью небо.

— Кажется, я сейчас кончу, — жалобно мяукаю я слишком скоро, не в силах остановить нарастающее удовольствие, эйфорию, уже пронизывающую всё тело, яростную потребность рассыпаться на части.

— Всё хорошо, куколка, тогда кончай. Кончи для меня, — его голос доносится словно издалека, подстёгивая меня. — Не сдерживайся со мной. Это далеко не всё, что я могу тебе дать.

Возможно, он говорит что-то ещё, чего я уже не слышу. Уши наполняет шёпот моря, тело сливается с волнами и закатом, с лаской тёплого воздуха вокруг. Я замираю и выгибаю спину, рассыпаясь на части с содроганием, которое пробегает по мне, словно порыв ветра по песку. Кульминация тут же превращается в потребность в следующей, как феникс, восстающий из остывающего пепла. Его возрождению способствует не только изумительное, острое ощущение внушительного размера Эйнара внутри (скорее поддерживающее, чем вторгающееся), но и искренность в его голосе, когда он призывает меня брать от него всё, что мне нужно, без тревог и извинений.

Позже я устраиваюсь головой у него на плече, перестав ёрзать в тщетных попытках вытряхнуть уйму песка из всевозможных складок и впадинок тела. Я вздрагиваю, и он притягивает меня ближе, заключая в объятия. Целует в лоб.

— Так… какая теория о том, как всё это началось, тебе больше нравится? — спрашиваю я. — Биологическое оружие, утёкшее из какой-нибудь лаборатории? Инопланетный вирус? Божественное вмешательство…?

Уже стемнело, но полная луна позволяет нам видеть друг друга. Ветер холодит обнажённую кожу, над нами ярко сияют первые звёзды. Эйнар лежит на спине, вольготно вытянувшись на влажном песке и подложив под голову сброшенную одежду. Его тело излучает тепло вопреки капризам погоды, и вскоре я тоже перестаю мёрзнуть, укутанная его объятиями.

— Ни одна из этих, любимая. Тающие ледники.

— Серьёзно?

— Да. Когда я ещё жил в Исландии, мы с отцом каждое лето ходили в поход на ледник. И каждый год нам приходилось проезжать как минимум на пятьдесят метров дальше, чтобы до него добраться, — так быстро он отступал. Судя по всему, после моего отъезда стало только хуже. И не только в Исландии, но и в любом заснеженном регионе…

Несмотря на горячность его речи, сердце Эйнара спокойно и ровно бьётся у меня под ухом, в такт накатывающим и отступающим морским волнам.

— Во льду есть патогены, которые пребывали в спящем состоянии тысячи лет. У современных людей нет против них никакого иммунитета. И когда ледники тают, эти вирусы оттаивают и попадают в водную систему Земли. Некоторые не переживают оттаивания, но уже неопровержимо доказано, что другие выживают. Думаю, именно оттуда взялся КанЛисс.

Я провожу кончиками пальцев по его ключице, задерживаясь на уязвимой впадинке у основания шеи.

— Если ты прав и он в воде, нам всем пиздец.

— Нет, не всем, — замечает он с сардонической улыбкой и насмешливым злорадством в голосе.

Слегка приподнявшись, я перекатываюсь на него, оказываясь сверху, так что его лицо прямо под моим, а твёрдые мышцы пресса прижимаются к моему мягкому животу. С каждым его вдохом я поднимаюсь и опускаюсь у него на груди.

— Прошу покорнейше меня простить. Я хотела сказать, что всем пиздец, кроме немногих избранных с иммунитетом.

Я склоняюсь, чтобы поцеловать его, но в последний момент дразняще отстраняюсь, опершись на локти. Повторяю это ещё раз, и его ладонь резко опускается мне на задницу в отместку. Должно быть, феминизм незаметно покинул моё сознание некоторое время назад, потому что это мягко-мужское проявление власти возбуждает меня так, что кровь закипает, а колени слабеют.

Хотя его действия скорее приятны, чем болезненны, после третьего обжигающего шлепка я пытаюсь вырваться — лишь чтобы поддержать игру. Он не разочаровывает и удерживает меня на месте. Я брыкаюсь ногами в песке и издаю нечто среднее между приглушённым визгом и смешком. Затем целую его (долго и глубоко, закрыв глаза и зарывшись пальцами в волосы), за что получаю хищное урчание и короткий, но чувственный массаж пострадавшего места.

— Ты до боли милая, — нежно говорит он, и на этот раз мне приятно слышать слова, которые обычно лишь раздражают меня из чужих уст.

— Что ты там говорил? — чуть запыхавшись, напоминаю я ему о прежней мысли.