Затем спускаемся в соседнюю долину, и пейзаж резко меняется. Вокруг всё пышно зеленеет, появляются деревья и травы. Но куда ни посмотри, идиллию омрачают следы гибели и запустения. Мы проезжаем мимо разбитой машины, вокруг которой на дороге разбросаны разлагающиеся тела пассажиров. Давясь рвотными позывами, поспешно поднимаем стёкла, прижав ко рту одежду. Дальше нам встречаются сгоревшие дома, новые трупы, новые разбитые машины.

Словно по волнам, мы плывём через горы, вверх и вниз, и вскоре вдали показывается береговая линия, море ослепительно сверкает на солнце. Когда мы покидаем высокогорье, в салоне становится теплее, и я снимаю толстовку, чувствуя, как под мышками и под грудью выступает пот.

Мы проезжаем через деревню, захваченную каннибалами. Видим, как они бродят между домами, топча засохшие бегонии, упавшие из окон. Из одного окна свешивается безжизненное тело мальчика-подростка, его фланелевая рубашка потемнела от крови. Ближайшие фурии оживляются, когда мы проезжаем мимо, мучительное рычание которых слышно сквозь рёв двигателя.

Сразу за деревней лежит разбитый автобус, который, должно быть, несколько раз перевернулся, вылетев с дороги. На выжженной траве он похож на пустую сигаретную пачку, которую смяли и выбросили. По ходу его падения на земле лежат трупы, одни целые, другие разорваны силой удара. Пара заражённых, бредущих между ними, тоже почти не отличается от мертвецов. У одного в животе торчит кусок металла, рваная одежда другого покрыта коркой засохшей крови. Их плечи поникли, они похожи на пьяных, шатаются, словно вот-вот потеряют сознание. Мне они кажутся печальными, будто глубоко внутри сохранилась часть души, не затронутая заразным безумием и заточённая в теле, которое ей больше не принадлежит.

Пока продолжается наше странное путешествие по напоминающим Армагеддон пейзажам, багажник джипа всё наполняется канистрами бензина, консервами и пакетами с едой, одеждой, медикаментами и средствами гигиены, добытыми на заправках по пути.

Мы добираемся до кемпинга l’Ostriconi как раз на закате, но ещё не успеваем полностью остановиться, как из-за деревянных домиков и зелени к нам бросаются двое заражённых мужчин.

— Bonsoir mesdames et messieurs12, — хрипло произносит Жан-Люк и вдавливает педаль газа в пол.

Двигатель сердито ревёт. Мы срываемся с места и переезжаем бродяг, машину яростно подбрасывает, резкие толчки сопровождаются громкими ударами и мерзким хрустом.

— Что ж, тоже способ, — бормочу я.

Жан-Люк паркует машину, не глуша двигатель. Мы сидим и ждём, все затаив дыхание. Но больше заражённых не появляется.

— Раньше их точно было больше.

— Хорошо, а то мне уже не терпится размяться, — Эйнар потирает руки, и я фыркаю. — Жан-Люк, оставайся здесь и не глуши мотор.

Мы втроём выходим из машины. Оливы и боярышник манят нас трепещущими листьями. Воздух тяжёл от запаха горелой резины и крови изуродованных тел, лежащих на дороге поодаль, но сквозь него пробиваются цветочный аромат и росистый запах влажной пыли. На ветке неподалёку сидит зяблик и выводит чарующую мелодию, похожую на звон маленького колокольчика.

Подойдя ближе к домикам, мы слышим рычание. Я накладываю стрелу на тетиву и ускоряю шаг.

— Снова станцуешь для меня, Бедствие? — тихо спрашивает Эйнар, и я ненадолго оборачиваюсь, замечая, как он игриво поводит бровями.

На нём чёрные походные брюки и облегающая рубашка того же цвета, швы которой притягательно натягиваются на широкой груди и плечах. Одного контраста между светлыми волосами и тёмной тканью хватает, чтобы моё сердце пропустило удар. На поясе закреплены большой охотничий нож и топор.

— Смотря что я за это получу на этот раз, — шучу я.

— Если вы закончили, может, всё-таки сосредоточимся? — шипит Альберт у меня за спиной.

Он вооружён так же, как Эйнар, но выглядит заметно менее уверенным. Лицо бледное, карие хорьковые глаза расширены от страха.

— Можешь вернуться в машину, если хочешь. Я справлюсь, — говорю, пытаясь проявить доброту, но он лишь сердито смотрит на меня.

— Я их выманю, — говорю я Эйнару и, дождавшись его короткого согласного кивка, кричу во всю глотку: — Выходите, выходите, мои яростные друзья! Свежее мясо зовёт!

Альберт тихонько скулит, но остаётся на месте.

Они выходят медленно. Все — женщины и дети в грязных лохмотьях, раненые, измождённые, при смерти, с натянутой серой кожей, переломанными конечностями и головами, покрытыми коркой засохшей крови из ран. Они вяло бредут к нам, а я без труда убиваю их одного за другим, испытывая тошноту от собственной нерешительности, которой больше нет. Лишать людей жизни — уже не то страшное, грандиозное деяние, каким оно было прежде, отделённое от моего существования преградой, которая была не менее осязаемой оттого, что состояла из невидимых нравственных запретов, а не кирпичей. Это становится… рутиной.