— Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала, — наконец говорит Петр, выпрямляясь и вытирая лицо рукавом. — Мне нужно, чтобы ты позвонила на горячую линию по вопросам заражения у нас дома. Нужно, чтобы ты сообщила о папе и Павле, пока они не обратились. Ради мамы и детей Павла… Я пытался несколько раз, правда пытался. Но я просто… не смог заставить себя произнести эти слова.

— Конечно, — я киваю, и слово застревает у меня в горле.

Мои внутренности превращаются в густую жидкость, которая подступает к горлу. Я с виной вспоминаю все семейные встречи, которых избегала под тем или иным предлогом. Изо всех сил пытаюсь вызвать в себе ещё и скорбь, но на таком расстоянии судьба самых близких Петру людей кажется мне не более реальной, чем смерть персонажа в книге.

Я не могу посмотреть Петру в глаза.

И всё же отвратительный мотылёк отстранённого возбуждения продолжает бить крыльями у меня в груди, хотя пламя скорби и обуглило их дочерна. Зависнув в воздухе, он заворожённо кружит над собственной неминуемой гибелью, не заботясь о том, сколько его собратьев уже погибло в огне. Я бессильна остановить его предательский полёт.

— Почти половины населения мира больше нет, вот так просто, — недоверчиво выдыхает Дэйв однажды днём.

За окнами блёклый, уныло-серый день. Дождь уже несколько часов барабанит по стёклам, заглушая редкие выстрелы, крики и взрывы из мира за пределами нашего заточения. Мира, который начинает казаться почти таким же далёким и оторванным от нашего существования, как мир на экране телевизора.

Мы снова проводим почти весь день за просмотром новостей в общей гостиной, утопая в креслах пастельных тонов. В тусклом свете даже напоминающие вульвы орхидеи кажутся неинтересными.

— А ведь всего месяц назад все беспокоились о перенаселении… — выдыхаю я, задержав дыхание на время новостного репортажа.

— Теперь уже нет, — мрачно говорит Кевин, поправляя очки на переносице.

— Пойду позвоню, — объявляет Петр, вставая.

Он говорит нервно и рассеянно, словно совершенно не обращал внимания на происходящее вокруг. Весь день он вертел в руках мобильный телефон, будто не мог отвести взгляд от экрана дольше чем на несколько секунд. За несколько минут до его внезапного ухода телефон завибрировал у него в руке, предположительно извещая о получении сообщения.

Ещё несколько минут я остаюсь сидеть, погружённая в свои мысли и безразличная к разговорам вокруг. Не замечаю ничего, кроме прожорливого червя, который прогрызает себе путь сквозь моё сердце, питаясь несформулированными подозрениями и уликами, которых я не желаю признавать. Подчиняясь его побуждению, я вскоре встаю и следую за Петром наверх.

Он заперся в нашем номере, а я не взяла свою ключ-карту и потому не могу войти. Зато сквозь закрытую дверь слышу его часть разговора. Подтверждающую то, чего я всё это время одновременно боялась и о чём знала.

— Одна только мысль, что я больше никогда тебя не увижу, не услышу твоего голоса, не смогу сказать, как много ты для меня значишь… Я больше не могу это игнорировать… несправедливо по отношению ко всем, даже к Ренате… мы будем вместе, я обещаю… я люблю тебя…

Все эти долгие разговоры наедине за последние пару недель внезапно обретают куда больше смысла. Как и его отсутствие интереса к близости. Бесконечные часы на работе. Расстояние, зияющее между нами, уродливое и непристойное, словно глубокая рана в нежной плоти.

Закончив разговор, он издаёт тяжёлый, мучительный вздох, больше похожий на всхлип. Я даю ему несколько мгновений, прежде чем постучать.

— Петр…

— Я выйду через минуту.

— Петр… Я слышала.

Дверь открывается, и я вижу его раскрасневшееся, заплаканное лицо с виновато опущенными бровями и уголками губ. Я отчасти ожидаю, что он начнёт отчитывать меня за подслушивание, но он лишь отступает в сторону, пропуская меня. Мы садимся рядом на кровать, дышим, и ни один из нас не знает, с чего начать.

— Я тебе не изменял, — наконец говорит Петр. — Если это хоть что-то значит, физически я тебе не изменял. Один раз её поцеловал, поддавшись порыву, но я… изо всех сил старался не причинить тебе зла.

— Знаю, что старался, — тихо говорю я.

Его карие с зеленоватым оттенком глаза снова наполняются слезами. Мои на удивление сухие, я чувствую лишь оцепенение от усталости.

— Хочешь, я буду спать где-нибудь ещё? — предлагаю я. — Не думаю, что здесь есть свободный номер, но я могу…

— Нет, не беспокойся об этом, — машет он рукой. — Сейчас нам нужно держаться вместе, пережить всё это. Но, Рената, когда всё закончится… когда мы вернёмся домой, и если она ещё будет там…

— Ты захочешь быть с ней, — заканчиваю за него с такой добротой в голосе, что сама удивляюсь.

— Прости меня, — теперь он плачет по-настоящему, но определённо не спорит со мной. — Я старался, правда старался… Делал всё, что мог.