Такая изоляция, длившаяся двенадцать лет, избавила Гею от объяснений своего трёхдневного отсутствия. Не в последнюю очередь потому, что из бывших девочек осталась лишь одна. Некоторые не выдержали тягот нищеты и натиска болезней. Другие, став взрослыми, вышли замуж, родив новых детей, которым суждено было испытать те же тяготы и напасти. Парни покинули приют задолго до женщин, и о них больше никто не слышал. Единственным мужчиной остался Хью, а единственную девочку , помимо Геи, звали Сира.

Последняя была костлявой, неразговорчивой двадцатилетней девушкой, и Гея подозревала, что у неё есть романтический интерес к Хью. Впрочем, все девочки приюта питали и до сих пор питают романтический интерес к Хью. Его красота и доброта, на которые не повлияли лишения жизни, вызывали мечты и сердцебиение даже у маленьких девочек, которые всё ещё были способны фантазировать, несмотря на окружающую их убогую реальность.

Увидев, как Гея возвращается с Хью, Сира сердито посмотрела на них обоих. Он, вероятно, не заметил, но Гея уловила этот взгляд.

Гея укрылась в своей комнате на чердаке и с радостью обнаружила, что кто-то, несомненно, бабушка, оставил ей таз с мылом и водой. Вода стала ледяной, но Гея с благодарностью приняла это внимание и с удовольствием умылась. После этого она надела поношенные, но чистые шерстяные брюки и тунику из того же материала, которая бесформенно висела на ней и, должно быть, видала лучшие времена лет двадцать назад.

Вытирая волосы лоскутом ткани из хлопка, который скорее заслуживал названия тряпки, чем полотенца, Гея смотрелась в осколок зеркала, кое-как втиснутого в кирпич на источенном червями столе. Она была миниатюрной девушкой, и мешковатая серая одежда отнюдь её не украшала. Светлые волосы, возможно, были бы красивыми, будь они густыми и ухоженными. Но это было не так. Все дети в приюте из соображений гигиены стриглись очень коротко, но Гея сохранила эту привычку даже во взрослой жизни. Шевелюра, похожая на щётку из конского волоса, окружала, словно щетинистая корона, бледное угловатое лицо. Ей приходилось очень часто их стричь, потому что по какой-то причине волосы росли невероятно быстро, быстрее, чем у всех остальных. Если бы она не подстригала их хотя бы раз в неделю, через месяц у неё был бы каскад золотистых локонов до плеч.

С этими очень короткими волосами, если не обращать внимания на черты лица, несомненно женственные, Гею легко было принять за мальчика. А ещё эти странные зрачки. В её глазные яблоки словно вставили две золотые сферы. Оттенок был настолько уникальным, что Гея всегда носила очки.

Она была абсолютно убеждена, что некрасива, учитывая маленькую грудь и рост ниже среднего, но обычно ей было всё равно. Как она могла беспокоиться о таких мелочах, если ей приходилось думать о собственной жизни? Однако в некоторые мимолётные мгновения она задумывалась, каково это. Быть красивой на самом деле. Как дамы, живущие в королевском дворце. Не то чтобы она когда-либо видела их, но слышала, как о них говорили другие девушки. Говорили, что они похожи на богинь, одеты в шёлк и бриллианты. Говорили, что их хотели видеть у себя все богатые лорды дворца, и что их дети были здоровыми и сильными: конечно же, ни один из этих малышей не был рахитичным, ни один из этих детей никогда не умирал от голода.

Но сегодня Гея тоже обрела свою маленькую радость. Хью дал ей почувствовать себя любимой. Ведь именно это он и имел в виду, верно? Он дал ей понять, что испытывает к ней чувства, чувства, не только братские, но вынужден отложить признание до лучших времён. Он сказал, что хочет поцеловать её, но время сейчас неподходящее.

Это случится после революции. После победы.

«А если мы не победим?»

Гея предпочла бы не ждать. Именно потому , что жизнь была трудна и вскоре должна была стать ещё более пылающим адом, не было смысла откладывать несколько мгновений неожиданного счастья. Любовь была цветком в пустыне, чистой водой, разбавляющей тяжесть грязи. Любовь была чем-то малым, и очень большим. Она была надеждой в этом море пустоты.

«Я хочу испытать это сейчас, немедленно, а не когда-нибудь в будущем, потому что этот день может никогда не наступить».

Решив найти Хью, девушка быстро надела ботинки. В этот момент бабушка постучала в дверь. Гея знала это ещё до того, как бабушка вошла, по тому , как костяшки её пальцев стучали по двери. У этого постукивания был свой собственный ритм, довольно порывистый, словно каждый стук был равносилен упрёку . Бабушка не была плохой женщиной; она спасла Гее жизнь и всегда защищала, несмотря на то, что её присутствие представляло опасность для всего приюта, но нельзя сказать, что старушка была нежной.

Бабушка вошла в комнату , стремительная, как человек гораздо моложе своих шестидесяти, худая, как игла, но решительная, как колосс. Седые волосы были собраны в пучок, а на носу толстые очки с трещинами, те самые, которые она носила двенадцать лет, а может , и дольше.

— Где ты была? — спросила она в своём обычном решительном тоне.