Над скамьёй блестел ряд медных кастрюль, патеров и сковородок, некоторые из которых были подержанными и имели следы нескольких жизней. На одной полке стояли миски, стаканы, кувшины, пестики и пёстрая стопка ложек в треснувшей вазе. На гвоздях, на которых могла бы висеть половина туши быка, висели половники, тёрки, дуршлаги и молотки для мяса. На шатком ряду крюков висели гигантские кухонные ножи; их жуткие железные лезвия были прикреплены к треснувшим костяным рукоятям, и на каждом были нацарапаны инициалы Ма: « JT» – «Хунилла Тасита».

На самой верхней полке стояли четыре специальных горшка для приготовления сонь.

Не поймите меня неправильно: мама говорит, что сони — отвратительные создания без мяса, подходящие только для снобов с дурным вкусом и глупыми привычками. Но когда наступает Сатурналия, вы уже на полчаса опаздываете на семейный праздник и отчаянно ищете маме подарок, чтобы оправдать последние двенадцать месяцев невнимания к ней, эти сони-неженки всегда выглядят именно так, как ей нужно.

Мама любезно приняла каждую из коллекций, независимо от того, поддалась ли она на уговоры продавцов на этот раз, а затем с упреком позволила своей неиспользованной коллекции разрастаться.

В комнате царил аромат сушёных трав. Корзины с яйцами и плоские тарелки, доверху набитые бобами, заполняли все пустые места. Обилие веников и

ведра объявили, какая безупречная кухня без скандалов – и семья –

моя мать хотела, чтобы зрители поверили, что она бежала.

Сегодняшний вечер испортил этот невоспитанный грубиян, рыгнувший на меня. Я уставился на него. Кусты жёстких седых волос торчали по обе стороны его головы. Как и его непреклонное лицо, лысый купол над ним был загорел до тёмно-красного цвета. Он выглядел как человек, побывавший в Восточной пустыне; у меня было неприятное предчувствие, что я догадывался, в какой именно части этой знойной пустыни он находился. Его голые руки и ноги обладали неизменной, загрубевшей мускулатурой, которая является результатом долгих лет упорных физических нагрузок, а не фальшивых результатов тренировок в спортзале.

«Кто ты, во имя Аида?» — осмелился он спросить.

Дикие мысли о том, что моя мать завела любовника, чтобы скрасить свою старость, мелькнули у меня в голове, но тут же смущённо отскочили. «Почему бы тебе сначала не рассказать мне?» — ответил я, бросив на него устрашающий взгляд.

'Теряться!'

«Ещё нет, солдат». Я догадался о его профессии. Хотя его мундир выцвел до лёгкого розового оттенка, я внимательно разглядывал пятисантиметровые подошвы его военных ботинок с заклёпками. Я знал этот тип. Знал чесночное дыхание, шрамы от казарменных дрязг, самоуверенность.

Его злобные глаза настороженно прищурились, но он не попытался убрать эти сапоги с освященного рабочего стола моей матери. Я бросила узел, который несла, и откинула с головы плащ. Должно быть, он узнал влажные спутанные локоны семьи Дидий.

«Ты же брат!» — обвинил он меня. Значит, он знал Фестуса. Это была плохая новость. И, видимо, он обо мне слышал.

Ведя себя как человек, о котором посетители непременно должны были услышать, я стремился взять верх: «Кажется, здесь всё стало вялым, солдат!»

Лучше убери со стола и выпрямись, пока я не выбил из-под тебя скамейку». Этот тонкий психологический приём сработал. Он спустил ботинки на землю. «Помедленнее!» — добавил я, на случай, если он соберётся на меня прыгнуть. Он выпрямился. У моего брата было одно хорошее качество: люди его уважали. Как минимум пять минут (я знал по опыту) соответствующее уважение будет и ко мне.

«Так ты брат!» — медленно повторил он, как будто это что-то значило.

«Всё верно. Я Фалько. А ты?»

«Цензорин».

«Какой у вас легион?»

«Пятнадцатый Аполлинарий». Так и должно было быть. Моё угрюмое настроение усилилось. Пятнадцатый был тем самым неудачным нарядом, который мой брат украшал собой несколько лет…

до того, как он прославился, перебросив свою красивую тушу через раскаленную иудейскую стену в гущу копий мятежников.

«Так вот откуда ты знал Фестуса?»

«Согласен», — снисходительно усмехнулся он.

Пока мы разговаривали, я чувствовал, как Елена и остальные беспокойно шевелятся за моей спиной. Им хотелось спать – и мне тоже. «Вы не найдёте здесь Фестуса, и вы знаете почему».

«Мы с Фестусом были хорошими друзьями», — заявил он.

«У Фестуса всегда было много друзей». Я говорил спокойнее, чем чувствовал себя. Фестус, будь он проклят, заключал договор о выпивке с любым скунсом, у которого была чесотка или отсутствовала половина хвоста. А потом, великодушный до последнего, мой брат приводил к нам своего нового друга.

«Что-то не так?» — спросил легионер. Его невинный вид сам по себе был подозрительным. «Фест говорил, что всякий раз, когда я был в Риме…»

«Вы могли бы остановиться в доме его матери?»

«Вот что обещал мальчик!»

Это было удручающе знакомо. И я знал, что Пятнадцатый легион недавно был передислоцирован из зоны боевых действий в Иудее обратно в Паннонию, так что, вероятно, многие из них теперь просили о временном отпуске в Риме.

«Я уверен, что да. Как долго вы здесь?»

«Несколько недель…» Это означало месяцы.