Я встаю с пуфика, дохожу до гардеробной и выбираю удобный спортивный костюм вместо ночной рубашки. Он принадлежит маме и мне велик. Моей одежды в этом доме очень мало. С тех пор как два года назад я переехала в пентхаус с видом на Центральный парк, я лишь изредка оставалась здесь на ночь. Я практически сбежала отсюда, как только появилась возможность, и не только от самого места. Мне всё здесь ненавистно — от слежки до сторожевых псов, которые преследуют меня на каждом шагу. Ещё воспоминания.

Медленно одеваюсь, расчёсываю волосы и собираю их в аккуратный хвост, а когда всё готово, выхожу в коридор. В воздухе пахнет мебельным воском и свежими цветами. Я дохожу до лестницы и медленно, опираясь на перила, начинаю спускаться. Колено пронзает боль каждый раз при сгибе, но я двигаюсь дальше. Пройдя через главный вход, поворачиваю налево. Там никого нет, и я вздыхаю с облегчением, когда до моего носа доносится запах кофе. Я останавливаюсь перед дверью на кухню и уже собираюсь открыть её, когда слышу обрывки разговора между отцом и матерью.

— Ты спросил его? — спрашивает она.

— Да, Розалия, я спросил его, — раздражённо отвечает отец. — Но это было нелегко, он почти не хотел меня слушать. Мне пришлось умолять.

— Ах! Как будто эта семья никогда ничего для него не делала! Он неблагодарный! Риццо никогда не умоляют, Тури!

— Ты бы предпочла выгнать меня, не получи я ответа? — злится он.

Тишина. Передвигается посуда. Приглушённые всхлипы матери.

— И что он тебе ответил? — спрашивает она через некоторое время.

— Он сказал «да».

Стул волочится по полу, мама всё ещё плачет.

— Ты уверен, что это был не он? Ты уверен, что мы не купили ей билет в один конец, чтобы... чтобы...

— Прекрати нести эту чушь! Он этого не делал!

— Она единственное хорошее, что у меня осталось, Сальваторе. Я никогда не смогу жить без неё, ты понимаешь?!

— Проклятье, Роза! Он не тронет и волоска на её голове, он всегда Греко! — слышу я, и кровь застывает в моих жилах. Я опираюсь одной рукой на косяк, голова идёт кругом.

Греко...

О чём, чёрт возьми, они говорят? Какого дьявола…

Я стискиваю зубы, и боль в губе заставляет меня прищуриться, но это ничто по сравнению с услышанным.

Дядя мёртв. Теперь есть только один Греко, единственный человек на земле, которого я готова убить собственными руками: Дамиано.

Почему они говорят о нём и какое отношение к этому имею я? Истерика застревает у меня в горле. Я хватаюсь за ручку и рывком открываю дверь. Голова идёт кругом, когда вижу родителей, которые сидят за кухонным полуостровом и в унисон смотрят на меня. Сердце стучит в ушах, руки дрожат от нахлынувших воспоминаний. Пляж в Эриче, Дамиано за рулём скутера, а я прижимаюсь к его спине, обнимая за грудь. Мы сидим на низкой каменной стене виллы «Бригида». Его пальцы в моих волосах, солнце, обжигает нашу кожу . Его губы, той ночью, и как они прижимались к моим среди жасмина и опунций.

— Дядя умер, другого Греко нет, — бормочу я мрачным голосом, цепляясь одной рукой за дверной косяк.

Отец встаёт, подходит ко мне и, окинув меня долгим взглядом, поднимает руку , возможно, для ласки, от которой я уклоняюсь, отступая на шаг . Я смотрю на маму; на другом конце полуострова она вытирает нос платком.

— Лулу , мы хотели сказать тебе всё спокойно, но...

— Что сказать?

Отец смотрит на меня, невесомо проводит пальцем по моей руке, пока я остаюсь неподвижной, застывшей как статуя.

— Остаться здесь ты не можешь, — прямо говорит он.

— Что ты говоришь?! — повышаю я голос.

Место крови в моих венах занимает холод. Я превращаюсь в лёд.

— Скажи, — холодно подстрекаю его, и он мрачнеет. — Скажи! — испуганно кричу в растерянности.

Не он, куда угодно, но не к нему .

— Ты отправишься на Сицилию на некоторое время, — приказывает отец, и пол проседает у меня под ногами.

— Нет , — поспешно говорю я. — Выбрось это из головы! — произношу решительно, стоически, но мои слова не производят никакого эффекта. Я вижу , как мама обходит полуостров с чашкой кофе в руке. Она спокойно поворачивает ложку, затем смотрит на меня.

— Не хочешь присесть? Выпьем кофе. — Её голос дрожит , но я слишком зла, чтобы переживать о ней. Те дни уже прошли.

— Поговорить о чём? Кроме того, я могу выпить кофе и в своей комнате.

— Лулу , пожалуйста, — бормочет она со слезами на глазах.

Отец берёт меня под руку , пытается подвести к табурету , но я с остервенением отступаю.

— Не трогай меня! — огрызаюсь я.

Меня ударили ножом. Нанесли удар в спину , а я и не заметила, вот что произошло.

— Людовика, ты понимаешь, что произошло прошлым вечером? — с тревогой спрашивает он. — Если бы Джимми погиб? Если бы тебе не удалось сбежать? Господь всемогущий, я даже думать об этом не хочу .