Роман и Малик опустились рядом со мной на колени. На их лицах застыло отчаяние. Вместе мы окружили Ли, заключив его в общие объятия, словно тепло наших тел могло отсрочить неизбежное. С каждой секундой воздух становился всё тяжелее. Наше горе обрело почти осязаемую плотность, окутывая нас и давя со всех сторон, словно удушающий туман.

Но как бы отчаянно мы ни пытались удержать его, жизнь постепенно угасала в нём, ускользая сквозь наши пальцы, словно песок. Последний вздох Ли был едва слышным шёпотом, мимолётным мгновением, после которого разверзлась бездна тишины. Мы продолжали прижимать его к себе, не желая отпускать в небытие, пока на нас всей своей сокрушительной тяжестью не обрушилось осознание утраты.

Без его мудрого наставничества и неизменной поддержки предстоящие испытания казались непреодолимыми, а путь вперёд — пугающей пустотой. И всё же даже в глубине отчаяния его слова продолжали звучать у меня в голове, разжигая хрупкое пламя решимости: «Борись за свою судьбу. Борись за то, что принадлежит тебе по праву».

ГЛАВА 35

РОМАН

Кровь Ли ещё была тёплой на моих руках, пока я держал его в объятиях посреди заросшего двора отцовского дома Оливии. Крики Марселиуса разрывали тяжёлый воздух. Его непрекращающиеся, полные муки вопли смешивались с шелестом листвы и далёкими голосами вечерних птиц. Рядом со мной Малик стоял неподвижно, словно каменное изваяние. На его лице застыло мрачное смирение, а руки ещё крепче прижимали к себе Луну и Рози, словно он пытался защитить их от всего происходящего.

— Ли… — пробормотал я, но это было бесполезно. Ли больше не было. Его жизнь оборвала пуля, которая вообще не предназначалась ему. Ненависть к Алине бурлила у меня внутри, поднимаясь чёрной волной, грозившей поглотить меня целиком.

— Роман… — Голос Оливии прорвался сквозь туман моей боли. — Роман, пожалуйста…

Я поднялся и осторожно опустил тело Ли на сочную зелёную траву, чья яркая свежесть казалась жестокой насмешкой над постигшей нас утратой. Яростные крики Марселиуса разрывали мне душу. В каждом из них отражалась та же буря, что бушевала внутри меня.

Почему? Как такое вообще могло случиться?

— Я, блядь, ненавижу свою мать. Я убью её! — рыдала Оливия, падая в мои объятия. Её тело содрогалось от безудержных всхлипов. — Моего любимого друга и наставника больше нет!

Её слова были полны обнажённой боли, словно острые осколки, разрезавшие удушающую тишину.

— Тише, любимая, — прошептал я, хотя мой голос едва выдерживал натиск окружавшего нас горя. — Мы справимся с этим.

Казалось, сердце разрывали на части. Тяжесть её отчаяния, невыносимая боль от потери Ли — всё это было слишком тяжело вынести.

— Ли не должен был умереть, — плакала Оливия. Её голос срывался на каждом слове. — Он должен был остаться жив. И всё это из-за меня.

Слёзы текли по моему лицу, пока я пытался осознать трагедию, развернувшуюся перед нами. Мысли лихорадочно метались, вновь и вновь прокручивая каждое мгновение, приведшее к этому ужасному исходу. Каждая ошибка, каждое принятое решение — казалось, всё неумолимо вело нас к этой невыносимой потере.

— Знаешь, я просто не могу её выносить, — произнесла Оливия дрожащим от переполнявших её чувств голосом. — Будто внутри меня бушует нескончаемая буря, уничтожающая всё хорошее. Столько лет разочарований и лжи, угроз, ранивших глубже любого клинка, слов, отравивших каждое воспоминание… Мама словно чудовище, которое с каждым днём становится всё сильнее и от которого невозможно сбежать.

— Но сейчас не время вершить правосудие, — твёрдо сказал я. — Сейчас мы должны позаботиться о погибшем. Твоя мать получит по заслугам.

Оливия пристально смотрела на меня холодным, отстранённым взглядом, словно мои слова были лишь пустым звуком, неспособным пробиться сквозь бушевавшую внутри неё бурю.

Тяжело вздохнув, мы с Маликом и Марселиусом вместе подняли безжизненное тело Ли. Его тяжесть ощущалась не только физически — в ней словно воплотился весь груз наших потерь. Мы молча шли через лес, а тени цеплялись за нас, словно скорбящие участники траурной процессии. Впереди показался сарай Ли, где он своими руками вдыхал жизнь в дерево и нити, создавая из них воплощения надежд и мечтаний.

Внутри мы освободили его рабочий стол, осторожно отодвигая искусно вырезанные статуэтки и изящные ловцы снов, в которых словно продолжали жить его душа и талант. Мы бережно уложили Ли на деревянную поверхность, и мир вокруг будто померк. Жестокое осознание того, что его больше нет, тяжёлым камнем легло мне на грудь, грозя раздавить своей неотвратимостью.

— Прощай, мой друг… мой наставник… — с трудом выдавил я, чувствуя, как голос срывается. Дрожащими пальцами я потянулся к его лицу, чтобы закрыть невидящие глаза. — Ты был лучшим из нас.

Снаружи ветер тихо шелестел в кронах деревьев, унося нашу общую боль к небесам. Казалось, сам лес скорбел вместе с нами, покачиваясь в такт нашему горю.