С отчаянной решимостью я схватила соединённый кинжал Солнца и Луны. Несмотря на бешено колотившееся сердце, рука оставалась твёрдой. Не колеблясь, я провела лезвием по ладони Романа, затем по маленьким ручкам детей и, наконец, по ладони Малика. На нашей коже проступили багровые полосы, и кровь смешалась, скрепляя нас единой, нерушимой связью, рождённой отчаянием.

— Держитесь за клинок, — велела я им, а затем вновь произнесла заклинание, словно боевой клич.

Клинки начали гудеть. Низкая вибрация постепенно переросла в шелест, наполнивший ночь почти осязаемым предчувствием чуда.

Сквозь нас хлынула волна силы, подобной которой я никогда прежде не ощущала. Клинки вспыхнули ослепительным пламенем непокорности, и их свет пронзил надвигавшуюся тьму. От них исходил жар, озарявший наши лица и отбрасывавший резкие тени посреди окружавшего нас хаоса.

Мир расплылся, превратившись в стремительные полосы цвета и звука, в неистовый вихрь, подхвативший нас в свои объятия. Последние слова заклинания сорвались с моих губ, достигнув оглушительной кульминации, а затем наступила тишина — пустота, поглотившая все отголоски нашего сопротивления. Неподвижность тяжёлым, неумолимым грузом давила мне на грудь.

С оглушительным свистом реальность внезапно вернулась на место, словно отпущенная натянутая струна. Воздух хлынул в лёгкие, будто я не дышала целую вечность. Услышав плач Луны, я распахнула глаза. Её тоненькие всхлипы прорвались сквозь остаточный туман заклинания.

Неужели у меня получилось? Неужели я перенеслась в будущее?

Я огляделась. Зрение постепенно прояснилось, открывая передо мной бескрайнее море зелени. Впереди простирался знакомый лес, окружавший дом моего отца. Настоящее — современное, ошеломляющее — обрушилось на меня с почти физической силой. Мы выглядели здесь совершенно чужими, словно отголоски другой эпохи, случайно оказавшиеся не в своём времени. Наши наряды времён Османской империи, с их тяжёлыми тканями и затейливыми узорами, резко контрастировали с простотой современного мира.

Рози подбежала к Малику и вцепилась в его кафтан, словно он был её единственным спасением. Её широко распахнутые глаза беспокойно метались по сторонам, пытаясь осмыслить непривычную обстановку.

— Оливия! — Голос Эмили прорвался сквозь моё замешательство, резкий и отчётливый, словно спасительный якорь посреди хаоса. Она вышла из-за деревьев, широко раскрыв глаза от потрясения и облегчения. — Боже мой, Оливия здесь!

Я передала Луну Роману, и тяжесть её маленького тельца переместилась из моих дрожащих рук в его крепкие объятия.

— Эмили! — Я бросилась к ней со всех ног. Кинжал в ножнах у меня на плече подпрыгивал при каждом шаге. Чем ближе я подбегала, тем сильнее сбивалось дыхание.

Было непривычно видеть её в современной одежде — вишнёво-красном летнем сарафане, который струился при каждом грациозном шаге, подчёркивая изгибы фигуры. Волосы были искусно заплетены в косы, обрамлявшие лицо словно корона, а сама она будто сияла в солнечных лучах. В её красоте было что-то неземное, словно она одновременно принадлежала этому времени и находилась за его пределами.

— Ох, Эмили, — выдохнула я, заключая её в крепкие объятия. Мы покачивались из стороны в сторону, и в эти драгоценные мгновения тяжесть прожитых лет и долгой разлуки словно растворилась. Когда мы наконец отстранились друг от друга, в глазах Эмили блестели непролитые слёзы.

— Я так по тебе скучала, — произнесла она дрожащим голосом. — А судя по твоему виду, тебе пришлось пройти через настоящий ад.

— Ты даже не представляешь, — ответила я срывающимся голосом. — Мне столько всего нужно тебе рассказать.

Вместе мы помчались к дому моего отца. Наши шаги гулко отдавались по земле в такт бешеному стуку моего сердца. Когда впереди показалось знакомое здание, меня охватило ледяное предчувствие беды. А увидев, что происходило у входной двери, я почувствовала, как страх сжал меня своими холодными пальцами.

Там, в открытом дверном проёме, стоял мой отец. Его лицо было мертвенно-бледным, а к виску прижималось дуло пистолета. Рука, державшая оружие, принадлежала человеку, которого я слишком хорошо знала, — моей матери, Алине. Её глаза были холодными, расчётливыми и полными ядовитой злобы. Палец опасно близко замер у спускового крючка.

В памяти вспыхнуло воспоминание о том, как Тристан приставил пистолет к голове моего отца. Только теперь на его месте стояла моя мать — женщина, подарившая мне жизнь и готовая отнять её у него.

Металл пистолета блеснул в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь деревья, а на испуганное лицо отца легли зловещие тени. Он беззвучно умолял её, шевеля губами. Его широко распахнутые глаза были полны мольбы. Сердце грохотало в груди, словно гром, к горлу подступала желчь, пока я пыталась осознать весь ужас происходящего.

— Стой, блядь, где стоишь! — выкрикнула Алина. Её голос хлестнул по воздуху, словно кнут. — Подойдёшь хоть на шаг ближе — я нажму на курок. Убью твоего драгоценного папочку, а потом и тебя.

— Мама! — Слово резко сорвалось с моих губ, пропитанное горечью. Я выплюнула это обращение, словно яд. — Сальваторе отравил твой разум!