Через мгновение в поле моего зрения входит он — точнее, его грудь. За год с лишним, что он мой начальник, я привыкла к тому, как он нависает надо мной, но от этого не легче. Я метр пятьдесят восемь, считаю себя невысокой, но рядом с ним… ну, он же под метр девяносто пять, а то и выше. С его темными волосами и короткой густой бородой ему придется жить с медвежьими ассоциациями.

— Ты знаешь, что наделала. — Глухой низкий голос, не требующий ответов. Он знает, что я облажалась, и сил строить из себя невинность у меня нет.

Я не отвечаю сразу. Смена заканчивается через пять минут, так что, может, если я замру и затихну, он забудет обо мне. А я через пять, уже четыре, минуты сбегу, и будет поздно меня отчитывать.

Кто угодно может говорить о Трэвисе что угодно, но он никогда не задерживает нас ни на минуту сверх смены и столь же строг с приходом. Это явно у него от службы морпехом.

Но удача меня не любит уже двадцать пять лет, и начинать сейчас не собирается.

— Элли.

Он произносит мое имя так, будто ворчит.

Когда он скрещивает свои внушительные руки на груди, я понимаю: он зол. Трэвис не любитель говорить, так что язык его жестов я выучила досконально. А если бы и не выучила, напряженная линия челюсти и вечная складка между бровями говорили сами за себя.

— Я напутала со списком поставок, да?

Он молчит, словно выжидая, пока я сама озвучу свою глупость.

Я пережила людей пострашнее этого ворчливого гиганта, бывший военный он или нет, так что вместо того чтобы умолять о «великодушном прощении», я спрашиваю:

— Как это исправить?

Разумеется, он отвечает:

— Никак.

Вот он, бессмысленный пессимизм.

Я выпрямилась и удержала взгляд на его неподвижных зелено-карих глазах, стараясь не думать о его огромных плечах, созданных для тех соревнований, где полуголые мужики ради забавы швыряют друг друга на пол.

— Чего не хватает? Рома? Ржаного виски? Я могу заехать в магазин и вернуться через… — я посмотрела на часы, — двадцать минут. Оплачу все сама.

Если Трэвис молчит, значит, мой миролюбивый план провалился. Но я не сдаюсь.

— Сколько нужно бутылок? Скажи.

Он не шелохнулся. Хорошо хоть я умею читать его каменное лицо, иначе наши разговоры были бы куда мучительнее.

— Слушай. — Часы показывают конец моей смены. — Прости, что я так накосячила с заказом. Хотела бы пообещать, что это больше не повторится, но мы оба знаем, что повторится, потому что компьютер меня ненавидит. Но я постараюсь быть внимательнее.

Честность — все, что я могу ему предложить.

Ну… почти честность.

Мозг, предатель, выдает совсем не те мысли, пока мы стоим и сверлим друг друга глазами. Сейчас явно не момент думать, что его вечно сердитое лицо неожиданно идет ему. В каком-то странном смысле да. Эта угрюмая маска делает его привлекательным, но недоступным, как дикого зверя, на которого хочется смотреть издалека.

Мне точно пора перестать разглядывать его суровое, но притягательное лицо, густую, аккуратно подстриженную бороду, которая почти закрывает губы, или то, какими черными выглядят волосы под светом бара, хотя на самом деле они темно-каштановые. Пора.

Трэвис меняет стойку, только чтобы скрестить руки еще плотнее. Глубокий раздраженный вздох взъерошивает мне челку.

— Ты заказала шесть бутылок скотча, три бутылки бренди и четыре бутылки яблочной водки. — Пауза. Пауза мне совсем не нравится. У меня мурашки по коже, а в животе пустота. — Нужно было заказать коробки, не бутылки.

Я поморщилась.

— В магазине такое не купишь, верно?

— Верно.

Это… плохо. Очень плохо. Ошибиться раз-другой — нормально, все мы люди. Но это другое. Потому что я напортачила не только с этим заказом — три месяца назад я завалила еще один, а вчера споткнулась о глупый рюкзак Чарли в раздевалке и, пытаясь спасти свой нос от встречи с полом, оторвала дверную ручку.

Я ненавижу разочаровывать тех, кто на меня рассчитывает. Не важно, что Трэвис починил ручку за две минуты или что пара испорченных заказов не разорит «Логово». Он даже не накричал — да он вообще никогда не повышает голос, — но какая разница? Мне все равно отвратительно.

Мне правда нравится эта работа, черт побери. Я тут счастлива.

Счастлива впервые за очень, очень долгое время.

— Как это исправить? — повторяю я, чувствуя, как в горле встает ком из стыда и вины.

Его лицо по-прежнему каменное. Если бы я его не знала, подумала бы, что он прямо на глазах превратился в статую. Но я знаю, поэтому просто жду в муках его ответ — те два слова, которые и так предчувствую.

— Никак.

Меня бесит, что я хочу все исправить, а он не дает. Что я единственная, кто умудрился дважды за три месяца накосячить с заказами.

И бесит то, что эти мысли подталкивают меня к выводу: мама была права. Что единственное, на что я способна, — мешать людям.

— Иди домой, Элли, — велит Трэвис тем властным тоном, от которого у меня обычно бегут мурашки.

— Но…

— Будь здесь завтра в четыре.

Я моргаю.

— Ты меня не увольняешь?