Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы не расплакаться. Я совсем забыла голос родной сестры.

— Мы можем поговорить? — спрашивает Джонни.

Бар вот-вот закроется, но за несколькими столиками еще сидят люди, и я провожаю их в ближайшую кабинку, подальше от чужих ушей. Мои брат и сестра садятся напротив меня, а потом… ничего.

Кажется, что часы проходят в молчании. Мой взгляд мечется между ними. Джонни то оглядывается по сторонам, то смотрит на меня. Синди не отрывает глаз от коленей, длинные волосы частично скрывают ее выражение лица. Я не знаю, зачем они здесь, но не верю, что они проделали весь путь до маленького городка в штате Мэн просто для того, чтобы промолчать. Я даю им время, пока брат наконец не решается заговорить.

И говорит то, чего я никак не ожидала.

— Прости, Элли.

Это у меня сердце перестало биться?

— За что? — спрашиваю я непривычно спокойным голосом. Часть меня рада их видеть, но другая, и куда большая, не доверяет Джонни. Не после того, что он сделал и сказал.

Он на мгновение смотрит на Синди, потом снова на меня.

— Потому что ты была права во всем, а я тебя не слушал.

Мне начинает казаться, что мозг со мной шутит. Не может быть, чтобы это — этот момент, о котором я мечтала дольше, чем готова признать, — происходил прямо сейчас.

— Джонни… — начинаю я, не зная, что на это ответить.

— Я еще не закончил, — мягко перебивает он. Без нажима, без агрессии.

Он делает глубокий вдох и продолжает:

— Элли, ты…

Он запинается, и пока я жду продолжения, дыхание сбивается. Как бы я ни работала с терапевтом над семейными травмами целый год, правда в том, что этот мальчишка-мужчина передо мной все еще способен причинить мне боль.

— Мы смотрели твое интервью год назад, — вдруг выпаливает Синди.

Я не знаю, что сказать. Логично, что они его видели, но мне до сих пор трудно поверить, что само интервью вообще было. То, что они о нем знают, не должно казаться странным и все же кажется.

Следом говорит Джонни. В его голосе серьезность, мрачность, и я не понимаю, как это воспринимать.

— Сначала мы… я злился. А потом они показали то видео.

Даже если бы я хотела, не думаю, что смогла бы сейчас заговорить.

— Я не знал, что все это произошло, — продолжает Джонни. — Во время похищения я был слишком маленьким. Я что-то слышал, но считал это слухами. Глупо, понимаю, но мама с папой никогда об этом не говорили. И люди вокруг — тоже. Это была запретная тема, и мне казалось, что я просто выдумал то немногое, что доходило до меня. Я не знал и о наказаниях, если ты не хотела сниматься. Они выглядели так, будто ничего не происходит.

На этом этапе меня уже не удивляет, что родители скрывали от Джонни так много. Он был их золотым ребенком — тем, кто всегда рад был фотографироваться и участвовать в семейных делах.

— Я тоже не знала, — тихо говорит Синди. — Я была совсем маленькой, когда это случилось, а пока росла, об этом никто не говорил. Нам еще и в интернет нельзя было без присмотра, так что…

— После выхода интервью… — начинает Джонни и на мгновение умолкает, словно подбирая слова. — Было тяжело, Элли. Очень.

Мне не нужно переспрашивать, чтобы понять, что он имеет в виду.

По плану я собиралась еще немного позаниматься терапией, прежде чем снова полноценно выходить в интернет. Доктор Роуланд говорил, что мне нужно быть эмоционально готовой к потоку противоречивой информации, и я соглашалась. Как и с отношениями с Трэвисом, с интернетом я тоже не хотела торопиться.

У меня получалось. Я день за днем восстанавливалась, не спешила, позволяла себе срываться, когда нужно, и жить без чувства вины.

А потом родители подали на меня в суд за клевету.

Когда пришло письмо от их адвоката, Трэвис почти целый час держал мне волосы, пока меня рвало в унитаз. К счастью, Джордж Эден быстро вышел на связь и предложил оплатить мои судебные расходы.

— Мы же втянули тебя в эту кашу, — сказал он.

Я сказала ему, что нет — я выступила потому, что сама этого хотела, потому что пообещала себе. Но он этого и слышать не желал. А после быстрого разбирательства суд встал на мою сторону.

Но это было несколько месяцев назад, и я понятия не имею, что происходило с тех пор.

— Я увидел то, что наши родители с нами делали, таким, каким это было на самом деле, — насилием, — продолжает Джонни. — Они подвергали нас опасности и выдавали это за веселое развлечение. Они… Они лишились опеки над Синди после твоего суда. Подключилась служба опеки.

Чувство вины, какого я еще никогда не испытывала, бьет прямо под дых.

— Что?

— Все нормально, — торопливо говорит брат, явно заметив мою панику. — Ну, не нормально, конечно, но я смог оформить опеку. Теперь я ее законный опекун. Верно, Сиси?

— Ага, — она прочищает горло. — Мы справляемся.

— Где они сейчас? — спрашиваю я прежде, чем успеваю себя остановить.