— Привет, — говорит он, обращаясь к ней спокойным тоном. — Тебе что-нибудь нужно? Стакан воды?

Она робко кивает.

— Спасибо.

Он улыбается.

— Сейчас принесу.

Но прежде чем он уходит, одна из его больших ладоней ложится мне на плечо. Немой вопрос. Я поднимаю на него взгляд и в глазах у меня только обожание.

— Давай быстрее, ворчун. Мы хотим пить.

Он подмигивает мне и исчезает за барной стойкой.

Джонни не тратит ни секунды.

— Ты с ним встречаешься?

Я невольно принимаю оборонительную стойку.

— Да. А что?

— Ничего, — торопливо говорит он. — Просто он… пугающий. И огромный. Как медведь.

Я не могу сдержать улыбку.

Похоже на правду.

Я сижу у кромки озера, закутавшись в плед, — солнце тонет за облаками, и небо окрашивается в лиловый, — когда за спиной раздаются шаги. Я знаю, что это он, потому что Купер и Бадди жалобно поскуливают, а не лают так, будто от этого зависит их жизнь.

Поворачиваясь в кресле, я замечаю Трэвиса всего в нескольких шагах от себя. Грудь сжимается от того, как я по нему скучала, хотя прошло всего несколько часов.

— Привет, красавчик, — говорю я, когда он подходит ближе. — Как твой дядя и Барбара? Все еще отрицают, что они пара?

Некоторые вещи за год так и не меняются.

Он усмехается.

— Кроме этого, они сегодня по тебе скучали. Я сказал, что мы заедем к ним вместе в выходные. И еще привез кусок морковного пирога от Барбары.

После неожиданного визита моих брата и сестры я пошла на йогу с Лолой, а Трэвис отправился к дяде Нилу чинить перекосившийся шкафчик.

Наклонившись, он быстро целует меня в губы.

— Я сегодня по тебе скучал.

— И я по тебе. Сядешь со мной?

Он помогает мне встать, чтобы самому занять кресло, потом аккуратно усаживает меня к себе на колени и укрывает от холода своими руками. Я утыкаюсь лицом ему в шею, вдыхая знакомый запах. Его присутствие так меня успокаивает, что я уснула бы в ту же секунду, если бы на улице не было так холодно.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает он. Ему не нужно уточнять, чтобы я поняла, что он имеет в виду.

Усталый вздох срывается с губ.

— Я… не знаю. — Трэвис мягко целует меня в лоб, поощряя продолжать. — Я не ожидала, что они вообще когда-нибудь со мной свяжутся. Часть меня надеялась на это, чтобы мы могли все проговорить, но…

— Ты сомневаешься насчет сближения с ними?

Я тереблю пальцами край пледа.

— Мы никогда по-настоящему не были близки. Это как начинать с нуля, только этот ноль — не старт, а открытая, кровоточащая рана.

— Будь к себе терпеливой, милая. — Его низкий голос убаюкивает что-то внутри меня. — Не дави на себя из-за того, что должно получиться. Нет смысла тревожиться из-за «а если бы». Им нет конца.

Я снова вздыхаю, прижимаясь к нему.

— Ты прав. Завтра поговорю с терапевтом.

Его борода щекочет мне лоб, когда он снова меня целует.

— Я так чертовски тобой горжусь, ты знаешь?

— Не говори такие вещи. От них мне хочется залезть на тебя, как на дерево.

Мое тело вздрагивает от его смешка.

— И это плохо?

— Для нашего иммунитета — скорее всего. Погода явно не для прогулок и шалостей на улице.

— То есть ты говоришь, что весной разрешишь мне вытворять с тобой всякое снаружи?

— Не делай такой довольный вид. Ты прекрасно знаешь, что именно это я и говорю.

Еще один смешок, и он переплетает наши пальцы.

— Только ты, Элли. Только ты.

Приятным открытием стало то, что Трэвис и правда один большой, ласковый медведь. Теперь он не может находиться со мной в одной комнате, не прикасаясь ко мне, — и я уж точно не собираюсь на это жаловаться.

— Элли?

— Да?

— Я тут кое о чем подумал.

То, как он это говорит, заставляет меня поднять голову и посмотреть на него. В его голосе нет явного волнения, но и обычным он не звучит. В нем есть какая-то странная нотка, которую я не могу, как обычно, считать.

— О чем? — спрашиваю я.

Крошечная часть меня боится услышать ответ. За год, что мы вместе, у нас были тяжелые дни — во время суда с моими родителями, когда его накрывали кошмары, когда верх брала моя тревога. Несмотря ни на что, не было ничего, с чем мы не смогли бы справиться вместе. И я убеждаю себя, что и сейчас будет так же.

— Я думал о том, что ты сказала в Лос-Анджелесе.

Даже спустя год мысль о том, что Трэвис поехал ради меня через всю страну, до Калифорнии, кажется сном.

— Я спросил, как ты относишься к смене фамилии. Помнишь?

Я киваю. Он начинает ласково водить по коже на моей руке огрубевшим большим пальцем, а я спрашиваю:

— Почему ты вообще об этом подумал?

— Потому что я знаю, что для тебя фамилии ничего не значат. Но все равно хотел спросить — ты взяла бы мою?

Во мне все замирает.

Сердце. Дыхание. Мысли.