И это болело сильнее всего.

Я уснула. День вымотал меня дочиста — сплошные качели эмоций, а в конце еще и оргазм, после которого у меня просто не осталось сил. Стоило Браксу притянуть меня к своему теплому, твердому телу и натянуть на нас одеяло, как я вырубилась мгновенно.

Он все еще был рядом, когда я открыла глаза в темноте. Впервые мы проспали всю ночь вместе. Обычно начинали вечер на диване, потом оказывались в его кровати, а под утро я выбиралась из его объятий и уходила в гостевую.

Я лежала молча, слушая его спокойное похрапывание. Было слишком темно, чтобы рассмотреть его, но мои пальцы сами нашли татуировку на его груди. Я провела по ней в темноте, и сердце болезненно сжалось.

Все это время.

Вздохнув, я осторожно выбралась из постели, стараясь его не разбудить. Была суббота — наш единственный общий выходной. Но мое тело привыкло вставать в пять утра каждый день, работаю я или нет. В обычный выходной я бы просто перевернулась на другой бок и уснула снова. Но сегодня… сегодня мозг уже был на ногах.

Я натянула его спортивные штаны, которые успела присвоить, прошла на кухню и сварила кофе. Есть пока не хотелось, поэтому я накинула плед на плечи, сунула босые ноги в меховые тапочки и вышла на крыльцо — встретить рассвет и попытаться разобрать свои мысли по полочкам.

Небо было серовато-лиловым, еще достаточно темным, чтобы кое-где мерцали звезды. Я знала только Большую Медведицу, потому что она очевидна, и Пояс Ориона, потому что он похож на перевернутую сковородку. Но я любила смотреть на звезды. В детстве я никак не могла понять, как так — они всегда есть, даже если я их не вижу.

Любовь должна быть такой же. Неизменной. Настоящей. Даже когда ее не видно.

Но я все еще была тем ребенком, который смотрит в голубое небо и ищет доказательства.

Они были тут все это время. Татуировка. Мой поцелуй у него на сердце. И он скрывал ее от меня. Прятал от меня свое сердце. Это ощущалось как предательство — пусть и такое, которое в ту пору мы оба не смогли бы осознать.

Дверь открылась, и на крыльцо вышел Бракс — взъерошенный, сонный, невыносимо трогательный.

— Привет, — проговорил он хриплым от сна голосом. — Здесь найдется место для меня?

Я молча подалась на пару сантиметров и распахнула плед. Он сел рядом, потом развернул меня так, чтобы я сидела к нему боком, ноги лежали у него на коленях, а плед накрывал нас обоих.

— Ты не захотел кофе? — спросила я, отметив, что у него пустые руки.

Он покачал головой.

— Я не знал, где ты. Вдруг ты уехала на ранчо, даже не попрощавшись, или… — Он осекся и пожал плечами.

И тут я заметила: он был босиком. На улице было минус пять. А он выбежал так, лишь бы найти меня. Моей груди стало тесно. Первой его мыслью сегодня утром была я. Он настолько спешил, что даже не подумал о себе.

Я стянула тапочки и поставила их у его ног.

— Надень. Будут жать, но лучше так, чем совсем без них.

— Ты замерзнешь, — нахмурился он.

— У меня есть плед. Все нормально. — Я уже прятала пальцы ног под фланель.

Он заколебался.

— Эсси…

И вот тут я сорвалась.

— Надень, черт возьми, тапочки, Бракс, — сказала я тихо.

Наверное, именно тихий тон его насторожил. Я ведь не бываю тихой. Он осторожно наблюдал за мной, пока натягивал тапочки.

— Я взрослый человек. Уже лет двадцать восемь я самостоятельно управляю своими собственными ногами. И только я решаю, холодно им или нет. Понял? — Голос оставался вежливым, но внутри все кипело.

— Тогда это относится и ко мне, — попытался возразить он. — Я сам могу решать.

— Нет, Бракс. Не можешь. Потому что ты упрямый осел, который скорее отморозит себе ноги, чем примет от меня то, что я даю добровольно. Потому что ты не веришь, что я способна позаботиться о себе. Поэтому ты лишаешься права принимать решения насчет тапочек, пока не достанешь голову из собственной задницы. — Я подула на кофе, и пар облачком поднялся ему в лицо.

Он помолчал.

— Дело ведь не в тапочках, да?

— Нет, — сказала я. — Не в них.

Он вздохнул, смахнул последние следы сна. Я протянула ему кружку. Он сделал глоток и вернул.

— Подумай сама, Эсси. Что бы ты сделала тогда, если бы я сказал, что влюблен в тебя? Нам было семнадцать. Мы были слишком молоды для чувств такой силы. Твоя мама была права. Такая любовь в том возрасте захватывает голову, вытесняя здравый смысл.

Я прищурилась в сумерках. Моя мама никогда не скрывала, что больше всего боялась, что я повторю ее путь и стану мамой-подростком.

— То есть все это из-за моей мамы? — спросила я. — Потому что девственность я потеряла в выпускном классе. А ты — за год до этого.