В моих ушах звучал лишь горячий шепот Айви Джейд:

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю. — Я уткнулся лицом в ее шелковистые волосы, покрывая их поцелуями.

Ее не нужно было спасать. Свою независимость она завоевала сама, от первого до последнего шага.

Да и меня спасать тоже не требовалось. Все это время мне нужно было лишь одно: чтобы она нашла меня, приняла наконец сорванную маску и показала, что меня можно любить просто за то, какой я есть.

Год спустя

Айви Джейд

Свет на сцене мигал и мерцал; посреди подмостков сидел одинокий стул, а в переполненном зале стояла благоговейная тишина, нарушаемая лишь негромкой, заунывной мелодией.

По театру прокатился глухой гул, вспышка света ослепила глаза — и все погрузилось в кромешную тьму. Зрители затаили дыхание, пока единственный луч прожектора не выхватил из темноты стул, на котором теперь сидел самый красивый, самый терзаемый внутренними демонами мужчина из всех, кого я когда-либо видела.

Свои финальные реплики он произнес божественно; в этот миг в зале плакали абсолютно все без исключения. Всхлипы, шуршание бумажных платочков — накрыло каждого. У меня самой не раз перехватывало дыхание от вставшего в горле кома.

Ромео вырвал мне сердце своим финальным выходом в этом спектакле — сегодня был день премьеры. Он выглядел невероятно прекрасным там, наверху, когда кланялся вместе со всей труппой. Я стояла на ногах вместе с остальными, аплодируя ему изо всех сил. Аплодируя мужчине, который не побоялся рискнуть всем ради себя и смело встретил все удары судьбы. Я любила его больше всего на свете. Я безумно полюбила нашу новую жизнь в Нью-Йорке.

Мы жили очень скромно, но наш дом был наполнен такой безусловной любовью, какой я не знала за всю свою жизнь. Никто из нас ничего не требовал от другого, кроме одного-единственного правила: быть счастливыми каждый прожитый день. Таков был наш золотой закон.

Когда после финальных оваций толпа начала медленно расходиться, я вышла в фойе, чтобы дождаться, пока Ромео вместе с остальными актерами выйдет к восторженным зрителям.

Еще в прошлом году, когда я увидела его в парке ужасов в карнавальном костюме, пугающим людей до чертиков, я сразу поняла: он рожден для сцены и искусства. Но я и представить не могла, насколько органично он вольется в этот мир, пока не увидела его первый настоящий театральный спектакль, над которым он репетировал последние несколько месяцев.

Едва труппа появилась перед публикой, на них обрушился шквал похвал, букеты цветов и аплодисменты. В следующую секунду он заметил меня и решительно стал пробираться сквозь толпу навстречу.

— Любимый, я так тобой горжусь, — выдохнула я, поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его подведенные губы.

— Я нормально сыграл? — спросил он.

Мой мужчина все еще отчаянно нуждался в любви и подтверждении своей ценности, и я с радостью была готова дарить ему это до конца своих дней.

Я горячо закивала:

— Ты был великолепен! — Вся суета вокруг нас мгновенно затихла, словно мы снова оказались внутри нашего крошечного безопасного пузыря. — Ты держался на сцене так уверенно, и в зале не осталось ни одного человека без слез на глазах, клянусь тебе! — Я ласково коснулась его щеки, которая все еще была выбелена гримом. Этот образ так живо напомнил мне Хай Джинкса, всколыхнув внутри целую бурю чувств.

— Спасибо, Принцесса. Адреналин просто зашкаливал, — начал он. — Никогда бы не подумал, что спустя год окажусь здесь. Настоящая сцена, о которой я всегда мечтал… Даже не верится.

— Ты сам этого добился, милый. Оглянись вокруг: это всё твоих рук дело! Ты поверил в себя, пахал как проклятый, и теперь у нас самый идеальный дом на свете — и все благодаря тебе.

— С нами живут соседи по квартире. До идеала тут далековато, — усмехнулся он.

Мне было глубоко плевать на соседей. По сути, у меня всю жизнь были соседи — мои родители, и те были куда невыносимее. Мы с Мами изредка перекидывались парой дежурных фраз, когда она соизволяла позвонить. В этой женщине было слишком много гордыни. Мой побег от Антонио вовсе не сломал их жизнь: они продолжали грести деньги лопатой, как и прежде. Все, к чему они стремились, сводилось лишь к тотальному контролю и показушному величию. Какое же это было счастье — больше не иметь ко всему этому никакого отношения.