— Это — знак изгнанника. Фэйцы вроде меня не посещают балы и званые ужины. Мне на них вход заказан. В Ривенспайре меня считают паршивой овцой. Тем, кто вывел из себя Круг. И когда я хочу есть, то ем, как в последний раз. Потому что когда тебя так долго называют дикарем, начинаешь вести себя соответственно.

— И много среди вас изгнанников? — спросила она, прищуриваясь.

Я вызвал в ней волну подозрений. Должно быть, она о чем-то слышала.

— Сотни, — легко соврал я. — Мы совсем не белые и пушистые, солнышко.

Я вновь потянулся к еде, как вдруг услышал отрывистый приказ:

— Покорми меня, — она смотрела на меня в упор, дерзко, не моргая. В ее голосе не было мольбы, как мне бы того хотелось, но я все равно поднял руку к ее губам.

Она откусила немного, и я наблюдал за тем, как двигался ее рот, пока она жевала и глотала.

— Еще, — потребовала она.

— А ты попроси как следует, — прорычал я, держа еду вне зоны досягаемости.

Тишина.

Одна секунда.

Вторая.

Третья.

— Пожалуйста.

Сердце замерло у меня в груди. Это слово на ее губах звучало, как греховная мольба. Оно было полно не покорности, а издевки.

Она играла со мной.

И да помогут мне духи, потому что я снова покормил ее хлебом и сыром. Ведь партия еще не была разыграна до конца.

Следом я предложил ей вина и наблюдал, как сжималось ее горло, когда она глотала. Мне нравилось представление, которое она для меня устроила. Девчонка была куда более соблазнительной, чем я думал. Каждое ее движение приковывало взгляд. И теперь, когда я контролировал каждый ее глоток, у меня была возможность налюбоваться вдоволь.

Потом я покормил ее виноградинами, медленно, по одной. На четвертой ее губы скользнули по моим пальцам, и из моего горла вырвалось тихое рычание. Потом я протянул ей другую ягоду. Фэррис посмотрела мне в глаза и сделала это снова, возможно, неосознанно. Ее губы скользнули по подушечке большого пальца, пробуждая во мне резкую волну желания. Я скользнул взглядом по ее губами, и этот порыв стал сильнее. Сам того не осознавая, я подался к ней поближе. И протянул еще виноградину.

— Я наелась, — заявила Фэррис.

— Наешься, когда я скажу.

Она укусила меня, со всей силы сжав зубы.

Свободной рукой я сжал ее волосы в кулаке. Она разжала челюсти, и я дернул ее за волосы, заставляя запрокинуть голову и обнажить горло. Я почти видел, как на ее шее бьется жилка, и вонзил зубы прямо в нее, расплачиваясь с девчонкой той же монетой. Вскрикнув, она дернулась на стуле, но не прочь от меня, а навстречу. На вкус она была подобна самой жизни, головокружительному зелью из желания и бесконечной жажды.

Я отстранился, по-прежнему держа ее за волосы, и разглядывал ее. Мы были так близко, что почти соприкасались носами. Ее вздох, наконец, срывающийся и напуганный, коснулся моих губ. В нем не было повиновения, лишь ненависть ко всему, чем я был.

— Почему ты на самом деле ненавидишь мой народ? — спросил я, скрипнув зубами и не давая ей ни грамма пространства.

— Потому что вы забираете все, что захотите. Берете и берете, потому что считаете себя выше нас. Думаете, что раз мы смертны, значит, мы — расходный материал, — гнев в ее голосе сочетался с болью, и я наконец понял ее мотивы.

Для нее во всем этом было что-то личное.

— Значит, таков твой план, светлокрылая? Хочешь использовать награду леса, чтобы раз и навсегда уничтожить фэйцев?

Она холодно рассмеялась.

— Разве я стала бы тратить награду на месть? У меня есть желания и поважнее.

— Выходит, не такие уж мы и разные, — пробормотал я.

— Я совсем не такая, как ты, — прошипела она.

Обдумав ее слова, я кивнул.

— И правда. Я — охотник, а ты — моя добыча.

Я пнул стул, на котором она сидела, и он полетел на пол. Быстро отпустив ее волосы и подхватив девчонку за талию, я не дал ей упасть вместе с ним. От произошедшего в ее глазах разразилась буря. И я выдавил злую улыбку, к которой так привык.

Я разрезал и отшвырнул прочь веревку с ее запястий.

— Беги, светлокрылая. Беги со всех ног. Потому что я хочу поохотиться. И если я тебя поймаю, то могу не быть таким милосердным. Может, я передумаю оставлять тебя в живых.

Я отпустил ее, но она не убежала, так что я развернулся и опрокинул стол. Еда и посуда разлетелись повсюду. Снова повернувшись к Фэррис, я заорал:

— Беги!

Она отшатнулась, запнулась о валявшийся сзади стул и едва не упала. И наконец, со всех ног побежала прочь из столовой.

Глядя ей вслед, я чувствовал, как сердце и горло пропитываются злобой. Я не собирался за ней гнаться. Просто хотел, чтобы она исчезла с моих глаз.

Я ее ненавидел.

Не за то, кем она была, а за то, кем не был я. За мое собственное отражение, что она мне показала. Я хотел, чтобы она боялась меня так же, как все остальные. А не смотрела своими раздражающими глазами, которые даже не собиралась покорно опускать.