Татьяна записывает. Я добавляю высокую зарплату, серьёзные полномочия и возможность, наконец, снять с меня хотя бы часть работы.

Потом озвучиваю главное условие:

— Мужчина любого возраста или женщина от пятидесяти пяти. Моложе ко мне даже не приводите.

Татьяна поднимает глаза поверх очков.

— Вам ведь ещё работать с этим человеком. Может быть, начнём всё-таки с квалификации?

— С квалификации я начинаю каждый раз. Через неделю мне предлагают ужин, через две начинают подкармливать или воспитывать моих детей.

— Мне вот пятьдесят шесть, Пётр Сергеевич. Вы полагаете, желание выйти замуж у меня ровно в прошлом году закончилось?

На секунду я сбиваюсь, даже не зная, что сказать, но все же бурчу:

— За восемь лет работы вы как-то ни разу не пытались меня соблазнить. Для начала мне этого достаточно.

Татьяна забирает папку, обещает заняться вакансией и у двери предупреждает, что требования мои запомнила. Произносит так, что я уже сомневаюсь, стоило ли уточнять возраст.

После обеда иду, наконец, в цех. Здесь пахнет древесиной, станки работают, люди ругаются, иногда даже по понятным причинам.

Михалыч ждёт возле склада. Он пришёл ко мне двадцать лет назад со своим инструментом и обещал поработать временно. С тех пор успел жениться, развестись, жениться снова и заменить почти все станки.

Под навесом у него стоят уже готовые домокомплекты. Древесина оплачена, люди получили средства, изготовление закончено. Домики предназначены для турбазы «Озёрный», где сроки опять перенесли, а оплату отложили – пока что до следующей недели.

Следующая неделя у заказчика всё никак не настанет, и это с декабря.

Михалыч отгибает плёнку, проводит ладонью по брусу. Он переживает за материал, а я считаю, сколько же это денег лежит вот так вот перед нами, ожидая отгрузки. До зарплаты четыре дня, а денег на счёте нет.

Стас Горелов отвечает сразу, радостно, с такой теплотой, что просить у него собственные же двенадцать миллионов становится почти невежливо. У Стаса объективная причина, задерживается поступление от инвестора. Ещё он меняет экономиста, документы временно разобраны, но я могу не беспокоиться.

Я беспокоюсь уже третий месяц – и, видно, таким болезненным путём постепенно становлюсь профессионалом.

— Стас, двадцатого мне надо заплатить людям зарплату.

— Петь, ну ты же понимаешь, у всех сейчас непросто.

Он произносит это участливо. Если ещё немного поговорим, я начну его утешать и предложу занять.

Обещание получить деньги к пятнице всё-таки удаётся вытянуть. На этом я заканчиваю разговор.

К вечеру понимаю, что весь день был занят, а главная проблема никуда не делась. Беру новые заказы, закрываю старые обязательства, снова беру заказы. Работы больше, денег меньше, и найти место, где они исчезают, между звонками я просто не успеваю.

С этим определённо нужно что-то делать, но мне некогда.

Домой я снова приезжаю почти в одиннадцать. Варя сообщает через дверь, что уже поела. Даня не отвечает, но у него играет музыка, поэтому я решаю, что сын тоже дома, сыт и здоров.

А через пятнадцать минут звонят из полиции. Лейтенант Гуськов говорит осторожно, несколько раз уточняет, что мой сын жив и даже цел. Мы прошлым летом строили ему баню, поэтому он явно чувствует необходимость смягчить неприятную новость, но в груди у меня всё сжимается.

Я мчусь в участок. Даня сидит на лавке в капюшоне и наушниках. Вид у него не виноватый, а скучающий: дежурная часть ему явно надоела раньше, чем Гуськову. Ему шестнадцать, и всё происходящее пока кажется нелепым фарсом.

Выясняется, что они с друзьями перелезли через забор нашего предприятия и завели погрузчик. Ключ Семёныч вечно оставляет в кабине: утром, видите ли, удобнее начинать смену, не тратя время на поиски.

До сегодняшней ночи способ при моём молчаливом попустительстве считался удачным.

Ребята решили снять разворот на снегу. В итоге погрузчик зацепил штабель, брус раскатился по двору, Семёныч выбежал на шум и сразу вызвал полицию. Друзья успели удрать, а Даня, с телефоном в руке, был пойман.

— Пап, только не начинай, — он вытаскивает один наушник. — Это был контент, а не преступление.

— Твой контент раскатал по двору двенадцать кубов бруса.

— Зато какой кадр! Погрузчик в развороте, снег столбом, твой Семёныч бежит в тапках и орёт, – он поднимает руки, изображая ошалелого работника. – Это залетит, отвечаю.

Я сажусь рядом и внятно задаю вопрос.

— Где твои друзья?

Сынище пыхтит.

— Слились, как только Семёныч заорал. Ну, а я решил доснять, иначе зачем вообще всё это было.

Гуськов протягивает мне бумагу.

— Вы извините, Пётр Сергеевич, но протокол на вас всё-таки составим.

— И во сколько мне обойдётся моё воспитание?

— До пятисот рублей.

Я сдерживаюсь, чтобы не поднять в приступе сарказма бровь. Не надо преуменьшать последствия в глазах с трудом подрастающего поколения.