Колонна снова дёрнулась вперёд, справа потянулись унылые, облезлые липы.

– Твою мать… – выругался сквозь зубы Карась.

Я проследил за его взглядом. Напарник смотрел на деревья и на то, что эти деревья «украшало».

Трупы. Два, если говорить точнее.

Висели на нижних суках, невысоко, метрах в двух над землёй. Так, чтобы с дороги было видно. Первый – молодой солдат в распахнутой шинели. Сапога на левой ноге нет, правая всё ещё обута. Второй вроде как постарше, в гражданском пальто поверх формы.

У каждого на груди виднелась картонка на бечёвке.

Фонарь в руках одного из жандармов полоснул по воздуху, очерчивая круг, и я смог прочесть надписи.

«Ich bin ein Feigling». Я трус.

«Ich habe die Truppe verlassen». Я покинул часть.

Написано было от руки. Аккуратно, крупно, по линеечке. Кто-то сел, взял чёрный карандаш, разлиновал картон, чтобы буквы не гуляли, и старательно вывел.

Вот эта линеечка меня почему-то взбесила сильнее остального.

Трупы – дело привычное. Как бы это ни звучало. Насмотрелся ещё в прошлой жизни. А уж тут, на войне, смерть вообще обыденное явление. Но чёртовы линейки реально вывели меня из себя. То есть перед тем как повесить человека на суку, кто-то потратил десять минут на аккуратность. Чтобы читалось хорошо. Чтобы издалека было видно.

Но самое отвратительное – на липах висели немцы, а мимо них шла колонна, тоже, между прочим, немецкая. И все эти «херры» и господа на повешенных даже не смотрели. Просто не замечали их. Обычная деталь пейзажа, вроде верстового столба.

– Не дергаться, всем сидеть спокойно, – тихо произнес Карась, – Говорить будет наш штурмбаннфюрер.

– Думаете, доберутся до нас? – шепотом спросил Сидорчук.

– Не думаю. Уверен, – спокойно ответил Мишка, – Машина слишком хорошая. Не похожа на остальные. Светлов, слушай мой приказ. Жопу порви, но вытащи нас отсюда.

Митя молча кивнул. Он сосредоточенно смотрел вперед, на приближающийся свет фонаря.

Не прошло и пяти минут, как рядом с нашим автомобилем раздалось громкое:

– Halt! Ausweise! (Стой! Документы!)

А мы как бы и так стояли. Двигаться было некуда – «Опель» упёрся в подводу, подвода в тягач. Перед тягачом маячили две коровьи задницы.

Сидорчук убрал руки с руля, чтобы жандарму, который светил фонарем было видно – никто никуда не собирается ехать.

Цепных псов было трое, действовали они грамотно.

Первый, тот самый, что орал, встал перед капотом, направил свой чертов фонарь прямо в лобовое стекло. Второй обошёл машину справа, остановился у заднего крыла, откуда ему просматривался весь салон через боковое стекло. Автомат он держал стволом вниз, но руку с рукоятки не убирал. Третий остался на обочине, метрах в пяти. Он вообще не двигался – просто хмуро пялился на нашу компанию.

Классическая расстановка. Так и должны работать те, кто не первый месяц шерстит дороги.

Луч фонаря прополз по Сидорчуку, скакнул назад, зацепил меня и остановился на Мишке. На его разорванном рукаве, на грязной тряпке перевязи, на погонах. На стальном браслете, пристёгнутом к стойке.

– Was ist das denn? (Это что такое?) – начал крикливый жандарм, шагнув к водительской двери.

Он так ошалел, увидев советского офицера, что даже фонарь опустил.

Договорить фриц не успел.

Светлов выбрался из машины. Молча. Не спеша. Захлопнул за собой дверь, вышел вперед и остановился в двух шагах от жандарма. Потом заложил руки за спину и несколько секунд просто стоял, смотрел немцу в лицо. Не говорил ни слова.

«Пёс» медленно поднял фонарь. Теперь свет падал не в салон, а на нашего «штурмбаннфюрера». Если говорить более конкретно, на его погоны и на ромб, пришитый к левому рукаву. Особенно хорошо фонарь высвечивал две буквы на ромбе – SD.

– Опустите фонарь, – тихо сказал Митя.

Рука фрица медленно пошла вниз.

– Ваше звание и фамилия, – коротко бросил Светлов.

– Обер-фельдфебель Кранц, герр…

Договорить фрицу лейтенант не дал. Резко взмахнул рукой, прямо перед лицом жандарма. Причем это был такой взмах, будто Светлов хотел отвесить Кранцу пощечину.

Затем «штурмбаннфюрер» вытащил из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл одним движением и поднял на уровень жандармского лица. Не отдал в руки, а именно поднял и держал перед носом, чтобы тому было максимально неудобно проверять документ.

Обер-фельдфебель Кранц возмущаться не стал, просто молча уставился в «книжечку».

Я видел его физиономию через боковое стекло. Не могу сказать, что он испугался – жандармы народ тёртый, их так просто не проймёшь. Но что-то в нём изменилось. Появилось напряжение, что ли. Кранц весь будто подобрался.

– Прошу прощения, герр штурмбаннфюрер. Приказано проверять все машины без исключения.

– Кто приказал? – всё таким же ублюдочно спокойным голосом поинтересовался Светлов.

– Командование корпуса, герр штурмбаннфюрер.

– Хорошо, – кивнул Митя.