Я не должна испытывать к нему влечение. Мой мозг знает лучше, мои колени тоже, и все же каждая часть меня предает мозг. Это может все разрушить, если я не буду осторожна.

Жар поднимается по шее, когда я осознаю, насколько неприглядно я сейчас выгляжу. Мои руки дергаются, желая убрать выбившуюся прядь волос за ухо, и разум гложет меня вопросом, выгляжу ли я вообще прилично. Но это не имеет значения — я здесь не для того, чтобы выглядеть красиво. К тому же, нет ничего постыдного в том, чтобы быть горничной; это не так, будто меня поймали на воровстве. Хотя технически то, чем я здесь занимаюсь, гораздо хуже кражи.

— Кто ты, черт возьми, такая? — Слова раскатываются по комнате, глубокие и грубые, с ноткой, которая предполагает, что он не задает вопросы дважды. И каким-то образом мои соски действительно сжимаются в ответ, что просто замечательно. Конечно, у него голос, от которого плавятся трусики. Потому что зачем вселенной давать мне передышки?

Я выравниваю дыхание, как меня учили, вытирая руки о фартук, который стал одновременно маскировкой и щитом. Каждый его шаг ближе натягивает мои нервы все туже, но я поднимаю подбородок, встречая его взгляд, отказываясь дрогнуть. — Я новая горничная.

Хорошо. Главное — говорить просто. Не давать ему никаких зацепок.

Он отсутствовал в какой-то деловой поездке все три недели, что я здесь, ведя переговоры с албанцами на Лонг-Айленде после того, как он принял власть от отца. Я надеялась, что у меня будет больше времени, чтобы укрепить свое прикрытие, прежде чем иметь дело с ним напрямую.

Итак, этот план провалился.

Он перестает приближаться и быстрым, оценивающим взглядом скользит по моему телу. — Ты всегда убираешься с закрытой дверью?

Черт. Я нарушила какое-то неписаное правило?

— Я не хотела мешать остальным, — плавно отвечаю я, надеясь, что этого достаточно, чтобы он потерял интерес и оставил меня в покое.

Одна рыжеватая бровь изгибается над непослушными рыжими прядями у виска. — У тебя есть имя, новая горничная?

Кэти.

Мое настоящее имя почти срывается с губ, но я вовремя прикусываю язык. — Миа. Миа Хорхе.

На мгновение его глаза сужаются с безошибочным подозрением. Затем он слегка наклоняет голову, будто прислушиваясь к чему-то за стенами. Какому-то звуку, которого я не слышу. Когда его внимание снова возвращается ко мне, комната, кажется, теряет все тепло. Я никогда не видела, чтобы глаза так быстро замерзали.

Он что-то знает. Каким-то образом он, блядь, знает.

Мое сердце теперь выделывает акробатические трюки, пока я жду его вердикта, но я сохраняю выражение осторожной озабоченности — как у горничной, переживающей о потере работы, а не у виноватой нарушительницы, боящейся за свою жизнь. Он делает шаг вперед, открывая рот, чтобы произнести то, что, несомненно, станет словесной казнью⁠...

— Роан.

Голос доносится из коридора, веселый и глубокий, и, слава богу, знакомый. Головокружительное облегчение разливается по мне, а затем в дверях появляется Африм Пермети, его морщинистое лицо озаряет широкая улыбка. Роан каким-то образом услышал приближающиеся шаги? Это... тревожно.

— Atë1, — говорит Роан, его голос не теряет остроты даже приветствуя отца. Африм переступает порог комнаты, не смущаясь мрачным настроением сына, и притягивает его в крепкие объятия. Роан не сопротивляется, но и не тает в них — просто выполняет механический ритуал похлопываний по спине, которым мужчины обмениваются, прежде чем разойтись.

Я опускаю взгляд, надеясь раствориться в фоне.

Это не срабатывает.

— А, я вижу, ты уже познакомился с Мией! Она была просто прелестна. — Слова Африма привлекают мой взгляд обратно к нему, и я выдавливаю то, что надеюсь, выглядит как теплая, благодарная улыбка.

Старший Пермети полностью ошеломил меня, когда я только прибыла. Я готовилась к холодному, параноидальному ублюдку с палкой в заднице — в общем, к тому, как ведет себя Роан сейчас. Вместо этого я нашла мужчину, который болтает с горничными, спрашивает об их семьях и почти светится каждый раз, когда упоминает своего нового внука.

Он на самом деле такой... человечный. Отцовский. Что делает всю эту ситуацию бесконечно более сложной.

Мне не следует его любить, не тогда, когда моя миссия зависит от сохранения дистанции. Но этот человек делает это невозможным. Он даже узнал, что я играю в шахматы, и теперь регулярно вызывает меня на партии, когда моя работа заканчивается.

— Воистину прелестна, — сухо отзывается Роан, вырывая меня из хрупкого комфорта и бросая в самую гущу опасности.

Моя улыбка угасает, когда я снова ловлю его взгляд, все то же подозрение блестит в этих проницательных изумрудных глазах. Он не верит ни единому слову этого представления, и каким-то образом я знаю, что как только его отец уйдет, допрос начнется по-настоящему.

Но, к счастью, Африм берет сына под локоть, направляя его к двери. — Идем, нам нужно многое обсудить. Дела на Лонг-Айленде...