— Иззи сказала, что вы поговорили, — отмахиваюсь я. — Спасибо за поездку. Без обид, чувак. Может, если не называть его по имени, будет не так больно.

Он вздрагивает.

— Чувак? — повторяет он.

— Было весело. Правда весело. Ты классный. Серьезно. Ты классный и замечательный и вообще самый крутой человек из всех, кого я знаю…

— Господи, Энни, — он коротко смеется, резко и больно. — Эти превосходные степени никому из нас не помогают.

— Я же сказала, у меня все нормально.

Я так сжимаю зубы, что завтра челюсть точно будет болеть.

— Энни, милая…

— Перестань меня так называть, — огрызаюсь я сквозь маску. — Я говорила тебе миллион раз. Я не твоя милая.

— Ложь.

Я моргаю.

Он делает шаг вперед.

— Пусти меня.

— Иззи дома, — вру я снова.

— Нет. Это она и сказала мне прийти. — Предательница. — И вообще, я не это, черт возьми, имел в виду, и ты это знаешь.

Горло сжимается.

— Чувак…

— Ты ни разу не сказала мое имя, — тихо говорит он. — Ты пытаешься стереть меня.

Потому что если я произнесу твое имя, я вспомню, как это было в темноте. Как оно чувствовалось на языке. Как звучало, когда я шептала его тебе в кожу.

— Мне плохо, — говорит он. — И я знаю, что тебе тоже.

Моя улыбка застывает.

— Ты вообще меня не знаешь, — выпаливаю я.

— Ложь, — повторяет он, подходя ближе. — Я знаю, что ты потрясающая, блестящая и вообще самый охрененно крутой человек, которого я знаю.

Я отступаю на шаг.

— Я знаю, что тебе нужно обняться.

Мой взгляд соскальзывает на его руки, скользит по ширине груди и длине толстовки — той самой, в которой я ходила днями. Мне хочется залезть в нее и больше никогда не вылезать.

— Я знаю, что ты заслуживаешь всего хорошего в этом мире, — говорит он, делая шаг вперед.

Я не двигаюсь.

— И я знаю, — продолжает он, голос дрожит, — что твое место со мной, — говорит он уже окончательно.

Что-то рвется у меня под ребрами.

— Ложь, — бормочу я, голос ломается. — Я заслуживаю кого-то лучше.

— Малышка… — он пытается снова, уже сбиваясь. — Энни, мне так чертовски жаль. Я знаю, что причинил тебе боль. Я знаю, что что-то сломал. Я застыл и не поверил тебе. Я не побежал за тобой , не встал за тебя. Самые большие ошибки в моей жизни я совершил за десять минут, — его голос поднимается, срываясь от злости. — Но это про меня, а не про тебя. Про мои чертовы страхи. Я должен был поверить тебе, потому что ты — единственный человек в этом мире, кому я доверяю свою чертову жизнь! — взрывается он.

Я замираю, и все мои органы схлопываются в черную дыру, внезапно открывшуюся в животе.

— Я люблю тебя, — говорит он. — Мне жаль, и я люблю тебя, и я здесь, потому что люблю тебя, и я люблю тебя так чертовски сильно, что не могу дышать. Я знаю тебя, — продолжает он, голос шершавый от чувств. — Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что пускать людей внутрь всегда было для тебя опасно. Но, Энни, милая… — он проводит руками по волосам. — Пожалуйста. Пусти меня обратно. Любить — не слабость.

Его слова — нож под моими ребрами. Я не даю им пролить кровь.

— Это единственная слабость, которая у меня есть, — говорю я ему. И это правда.

Он будто получает удар в живот. Но не останавливается.

— Любить тебя — самое сильное, что я когда-либо делал, — говорит он. — И я не собираюсь останавливаться только потому, что тебе страшно.

— Может, и стоило бы, — отвечаю я, улыбаясь уже как гребаный Чеширский кот. — Мне не страшно. Я занята. У меня дедлайн по рукописи. Я ищу квартиру…

— Энни…

— Я серьезно, — говорю я. — Ты хороший человек. Желаю тебе всего лучшего.

— Черт! — он трет лицо, и все, чего мне хочется, — обнять его. Он срывает с себя толстовку и протягивает мне. — Тогда возьми это. Пока.

Я смотрю на нее, будто она начинена взрывчаткой. Я чувствую, как слезы подступают к уголкам глаз, выставляя мою слабость напоказ.

Он не двигается. Просто стоит и держит ее. Ждет. Надеется.

Что-то горячее и опасное поднимается к горлу. Я сжимаю руки в кулаки.

— Мне ничего от тебя не нужно, — наконец шепчу я, голос дрожит. — Больше нет.

У меня подкашиваются колени от разбитого выражения в его глазах — теплых, уверенных, как растопленный шоколад, с солнечным светом внутри, из-за которого вся эта ситуация кажется глупой, веселой шуткой. Это почти заставляет меня сдаться. Эти глаза, в которых мне было безопасно. Спокойно. Надежно. Пока не перестало.

Он кладет толстовку на ступеньку, как подношение мира.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда я буду бороться.

— За что?

— Чтобы вернуться в силовое поле.

Мне нужно время, чтобы ответить. Я изо всех сил стараюсь не заплакать. Я не буду плакать. Только не при нем. Я в последний раз смотрю на него — растрепанные волосы, три родинки на красивом лице, широкая грудь. Опустошение и боль в глазах.