— Все произошло очень внезапно. — Ей приходится прочистить горло.

Я ставлю кружку на журнальный столик и протягиваю руку, накрывая ее ладонь своей.

— Они вдвоем были на рыбалке, когда у Тома случился инсульт. Оскар сделал все, что мог, но…

Голос у нее ломается, и я придвигаюсь ближе, обнимая ее.

Почти непривычно видеть Валери такой хрупкой. Обычно она кажется несокрушимой, человеком, которого невозможно выбить из равновесия.

— А известно, почему это случилось? — спрашиваю я.

Она отстраняется и похлопывает меня по плечу.

— Врачи сказали, что один из сосудов в мозге был слабее остальных.

— Мне так жаль, Валери.

Она грустно улыбается.

— Для Оскара это было невероятно тяжело. Особенно то, что он не смог ему помочь. После этого он стал немного чересчур опекать близких ему людей.

От этого слова щеки заливает жаром, хотя я понимаю, что она вовсе не имеет в виду ничего такого.

Господи, не представляю, насколько тяжело это было для Оскара.

А что, если после всего этого я для него слишком сложная?

— Я не хочу, чтобы он из-за меня переживал.

— Ох, милая, боюсь, этот поезд уже ушел.

Я хмурюсь.

— В смысле?

— Этот мальчик от тебя без ума. Не думаю, что это куда-то денется.

Я лежу без сна, слушая гул посудомоечной машины и тихие звуки из соседней комнаты, где спит Валери. Свет из коридора пробивается через щель под дверью, мягко освещая комнату Оскара. Я едва различаю очертания плакатов музыкальных групп, которые до сих пор висят на стенах, и выцветшие кружки на потолке — следы от давно отклеившихся светящихся в темноте звезд.

Я переворачиваюсь на другой бок, утягивая за собой одеяло. Кровать мне едва подходит по длине — мои пальцы ног почти свисают с края.

Я беру телефон с прикроватной тумбочки и смотрю на время. Приходится прищуриться, пока глаза привыкают к яркому экрану, но цифры все же удается разобрать: 2:04 ночи.

Может, это слишком бесцеремонно? Вдруг Оскар будет против, что я сплю в его комнате, разглядываю его вещи?

Я стону и наконец признаю поражение.

Сегодня я точно не усну. Только не после всего, что произошло.

Я выбираюсь из кровати и, стараясь ступать как можно тише, подхожу к комоду у противоположной стены. По его поверхности разбросаны разные мелочи: несколько спортивных медалей, камешки, фотографии в рамках.

Я прикасаюсь пальцем к стеклу одной из них, и на меня смотрит собственное усталое отражение. Когда завыла сигнализация, я как раз была на середине расчесывания волос, и теперь это отлично видно — они так и остались растрепанными.

За призрачным отражением моего лица видна фотография Оскара. Он весь в грязи, в футбольной форме. Ему здесь, наверное, лет четырнадцать-пятнадцать. Рядом стоит мужчина, обняв его за плечи одной рукой. Я узнаю его по фотографиям внизу.

Отец Оскара.

Он смотрит на сына с широкой улыбкой, и гордость буквально сияет в его взгляде.

Я провожу ладонью по груди, пытаясь унять болезненный укол.

Представляю Оскара, пытающегося спасти отца. Такого беспомощного. Такого одинокого.

Мне хочется вернуться в прошлое и оказаться рядом с ним.

Он столько раз был рядом со мной. Приходил каждый раз, когда я просила, и даже тогда, когда не просила. Я хочу подарить ему такое же чувство — что рядом есть человек, на которого можно опереться.

За этой рамкой стоит еще одна — фотография Оскара со школьного спортивного праздника. Он мчится по беговой дорожке, но мое внимание привлекает не он.

В углу снимка, почти скрытая головами других детей, стою я.

Я всматриваюсь в себя маленькую — в то, как ссутулены ее плечи, как она будто старается стать как можно незаметнее.

В нескольких детях от меня стоит Джейми Райли.

Странно видеть нас с Оскаром в одном кадре. Жаль, что я так плохо его помню. Может, тогда я не чувствовала бы себя такой одинокой.

Какой-то звук снизу вырывает меня из задумчивости — тихий глухой стук, а следом недовольное ворчание. Наверное, стоило бы задуматься, кто там, но мне и спрашивать не нужно.

А где еще ему быть?

Я крепко держусь за перила, спускаясь по лестнице. Все ощущается уже не так, как в нашу последнюю встречу. Хотя прошло всего несколько часов, что-то изменилось.

Может, теперь я просто слишком много знаю. И оттого еще мучительнее удерживать стены, за которые я так отчаянно цеплялась, боясь, что мне снова сделают больно.

Дистанция всегда была для меня чем-то вроде парашюта. Только теперь кто-то будто начал распускать его по краям, нитка за ниткой, и скоро мне останется лишь падать.

Оскар возится у дивана, подкладывая подушки к подлокотнику. Поднимает плед, встряхивает его, на мгновение скрывая лицо. Когда опускает, я наконец могу его рассмотреть.

Волосы растрепаны и торчат во все стороны, под глазами темные круги. Он только что приехал? Или уже давно здесь и, как и я, никак не может уснуть?